Приор собрался было обнаружить свое присутствие, но Жан Майар остановил его, шепнув на ухо:
– Не спешите, приор. Мне хочется хорошенько разглядеть вашего Святого теперь, когда он полагает, что никто его не видит.
– Но чем заняты эти дети?
– Это всего лишь игра.
– Игра?
– Давайте понаблюдаем. И за ребятней тоже. Ведь они – будущее нашего лепрозория… Это их любимая игра, приор. Прокаженные дети играют во взрослых прокаженных…
2
И в самом деле: мальчик, стоящий на коленях, изображал прокаженного: голова покрыта черной накидкой, а на груди пришпилен кусок красной ткани, небрежно вырезанный в форме сердца. Паренек постарше, судя по всему, изображал служащего какое-то подобие панихиды.
Исполнив монотонным речитативом литанию – длинную последовательность молитв, куда были включены словечки, похожие на латинские, слыша которые, «паства» едва не покатывалась от хохота, – он наклонился и, прихватив в пригоршни земли, бросил их на голову мальчику, изображавшему отверженного, произнеся при этом:
– Друг мой! Это знак того, что ты умер для сего мира.
Ребятишки начали шушукаться, толкая друг друга локтями, а мальчишка, игравший роль прокаженного, пал ниц и коснулся головой земли.
«Пастырь» между тем продолжал:
– Я навсегда запрещаю тебе входить в церковь, подходить или присоединяться к другим людям, посещать многолюдные места.
Тебе навсегда заказано мыть руки в каких-либо источниках, ручьях и реках – в любой воде, за исключением твоей собственной посудины.
Ты не будешь больше носить никакой другой одежды, кроме балахона прокаженного.
Я запрещаю тебе отвечать на вопросы любого, кто встретится тебе на пути; если тебе придется идти по полям, то прежде, чеж заговорить, ты должен будешь сойти с дороги и стать за ветром, дабы не заразить этого человека. Более того, отныне ты вынужден будешь избегать больших дорог, чтобы не встречаться с кем-либо на своем пути.
Я запрещаю тебе, если ты следуешь тропой, ведущей через поля, прикасаться к изгородям или кустам, растущим вдоль нее.
Я запрещаю тебе прикасаться к кому бы то ни было и, в частности, к детям и подросткам.
Я запрещаю тебе впредь есть или пить с кем бы то ни было, кроме как с другими прокаженными.
Мальчишка, изображавший прокаженного, поднялся на ноги и направился к зияющей в земле яме, тряся при этом висящими на шее железяками, которые заменяли ему погремушку. И тут же все остальные дети шарахнулись от него в разные стороны, затыкая ноздри и всячески выказывая свое отвращение. Прокаженный лег в могилу, а прочие принялись издали швырять туда пригоршни земли и так до тех пор, пока не засыпали обреченного наполовину.
Церемония эта – separatio leprosorum, или отвержение прокаженного, – подобным же образом проходила и в миру: именно так общество отвергало заболевших проказой, изгоняло их из среды здоровых людей. Такой ритуал предшествовал водворению на вечное поселение в лепрозорий. Дети, рожденные уже на Больной Горе и, следовательно, не испытавшие сами этой жуткой процедуры, были, однако, сильно впечатлены рассказами своих родителей, все время обсуждали их, подолгу сравнивая разные версии. Так что и им ритуал был ведом до тонкостей.
Разыгранное ребятней действо потрясло приора своим необычайным правдоподобием. Врача же, уже привыкшего видеть такого рода детские забавы во время своих обходов, больше интересовала реакция странника. А тот, казалось, был целиком захвачен неожиданным спектаклем.
Поняв, что в игре наступила небольшая пауза, странник вышел из-за дерева и направился прямо к ребятне. Жан Майар отметил, что лицо его еще бледнее, чем накануне, к тому же от недостатка сна оно осунулось и даже черты его изменились. Однако глаза святого старца пылали каким-то странным, диковатым огнем.
Увидев неизвестного, ребятишки притихли, а самый маленький из них испугался и с ревом бросился наутек.
«Как мало надо, чтобы заставить их разлететься, подобно воробьиной стайке», – подумал врач.
С улыбкой подойдя к детям, странник заговорил с ними тихо, не повышая голоса, как ранее говорил с жителями малого лепрозория, – и дети, словно вмиг зачарованные, молча внимали ему.