— Мальчишки! — окликнул нас женский голос. — Леша! Ражев улыбнулся, и мы свернули налево. — Здравствуйте, Людмила Евгеньевна. — радостно поприветствовал Ражев милую бабушку за редкой оградкой. — Чего, на охоту собрались? — поинтересовалась старушка. — Какой там охота, война. — усмехнулся Ражев. Бабушка рассмеялась и заохала, но потом ее морщины опустились. — Слушай, Леша, я тут на могилку к ним зашла… Ражев вдруг переменился в лице. Емельянов молча повел меня вперед. Они с Ражевым лишь кивнули друг другу. — А что случилось? Это кто? — спросил я. Емельянов оглянулся и махнул, что мы пойдём дальше.
Со слов Емельянова: Многие, почти все, кого мне предстояло увидеть — бывшие сослуживцы, в том числе Ражев. С него все и началось. Положение дел вынудило его оставить здесь младшую сестру следить за хозяйством и ухаживать за пенсионеркой матерью. Первое время все было хорошо. Они поддерживали связь. Но с какого-то момента трубку стала брать только мама и на все просьбы передать телефон сестре, он слышал лишь какие-то сомнительные отмазки, с каждым разом все абсурднее. Где-то за месяц до увольнения в военной части, случился неожиданный рейд Военной полиции вместе со службой ЗГТ. Несладко пришлось тогда всем, включая офицерский состав. Связь с домом пропала. А рабочки только прибавилось. По приезду домой Ражев узнал, что мать ему врала на счет сестры, чтобы тот не натворил глупостей. Она пропала при загадочных обстоятельствах. Все что он успел узнать от матери, что в последнее время сестра выглядела совсем плохо. Постоянно подавленная, нервные срывы, истерики и даже следы насилия. И частенько мелькающие за забором сине-красные огоньки. Уже понимаешь? Через несколько дней по возвращении он похоронил мать. Попытки разузнать информацию о сестре ограничились лишь слухами о любителях девочек в погонах. В самой полиции любые подвижки Ражева по этому делу быстро заминались. На счет конкретных разговоров не известно, но главный из местной полиции быстренько перевелся в Москву и утащил за собой предполагаемых сообщников. Ражев оказался в тупике. С этого времени все и завертелось.
— А где теперь полиция? — Нету. Как, собсна, и не было даже при их присутствии. — То есть? — напрягся я. — Ты не о том подумал. — улыбнулся Емельянов, — мы же не звери. — Ты не ответил. — Всю оставшуюся полицию, как и многих тюремщиков мы пешком отправили по дороге из города. — Но почему тогда мы не встретили их по пути в город? — Потому что вы ехали по западной дороге, а они отправились на север. Там меньше вариант встретить попутку, потому что объезжают наше направление.
Все звучало логично, но до жути неправдоподобно. Как этот абсурд может происходить в реальности, сейчас, в современном мире? Но лица всех, кого мне довелось увидеть за эти дни не выглядели как глумливые не на секунду. Глаза их не врали.
— Помнишь вбросы про аварию на производстве? — нас догнал Ражев. Емельянов стыдливо смутился. Он не подозревал, что камера работала все это время. — Да. — ответил я. — Вот единственное местное производство.
Словно по сговору, все длинные вьющиеся ветки с туманом расступились, чтобы во всей красе представить мне заброшенное здание спичечной фабрики. Пыльный красный кирпич зарделся в последний раз перед заходом солнца. Из глубин темнот окон без стекла доносились звуки.
— Иронично, да? — спросил Ражев, — Когда-то здесь делали то, что загорается светит и греет, а теперь… — про фабрику он говорил, город-ли или страну… (Посетила меня такая мысль, но ее быстро перебил запах жаренного мяса. Только тогда я осознал, что забыл, когда в последний раз ел.)
Мы зашли. Внутри все сплошь перекопано как на поляне кротов. В облаке пыли относительно свежие кучки земли было трудно отличалить от совсем окаменевших, поэтому приходилось крехтя, но маневрировать, чтобы не рухнуть в яму.
Как мне объяснили позднее, местные жители выживали в 90-ые годы за счет сдачи металлов, выкопанных на территориях разоренных производств. Весьма распространенная практика на постсоветском пространстве. Но люди Ражева были здесь не за этим. Люди работали: копали, таскали, ругались, соединяли. Будто фабрика и не закрывалась вовсе. У молодых людей я то и дело замечал провода, проволоку, непонятные свертки пергамента, коробки, аккумуляторы и прочие составляющие…
Ражев позвал меня к самой огромной яме. Оттуда вылез парень лет 20-ти. Весь грязный, потный и веселый.
— Хисма! — представился он и протянул руку. — Я… — Да уж знаю, кто ты. — улыбался он, вытирая лоб. — Ражев! Иди-ка ты поебашь маленько, а то я охуел уже! Ражев, посмеиваясь нырнул в яму, только клочки земли и вылетали.