Князь лотров повернулся и, не взглянув на мертвых харцызов, пошел по пыльному шляху к лесу. Воины Хотина, которым удалось наконец справиться с упрямым подъемным мостом, с оружием наготове вышли из крепости и помогли нежданным гостям внести убитых и раненных товарищей во двор.
37
Княгиня Мария, из славного царского рода Палеологов и Асанов, и Гаврасов, и Комненов, заканчивала для себя покров — на гроб. Минул уже год с тех пор, как княгиня навсегда сняла и сложила в подаренные ей брашовскими пыргарями ларцы любимые, достойные ее сана драгоценности — тяжелые золотые серьги с бриллиантовыми подвесками, жемчужные и изумрудные ожерелья и браслеты, когда государыня рассталась с брокартовыми и шелковыми платьями, украшенными пышным золотым шитьем, со спускавшейся на плечи легкой и светлой, затканной золотом накидкой; даже прекрасные веера из павлиньих перьев, тоже подаренные брашовянами, были удалены с женской половины дворца. Прошел целый год с тех пор, как Мария, узнав о смерти брата Исаака, покрыла навеки голову черной накидкой и засела за свою скорбную работу. Полгода спустя поводов для вечного траура у княгини прибавилось: под развалинами родного Мангупа погиб второй брат Марии, базилей Александр; последний отпрыск семьи, пятилетний племянник Маноил обращен в ненавистную мусульманскую веру. Теперь наступал черед самой княгини Марии; не стало у нее родных, не родилось детей, жизнь утратила смысл. Покров принимал последние стежки золотой трапезундской нитью; оставалось только достойно почить в бозе, удобно улечься в кипарисовую домовину, украшенную вот этим платом, вышитым ее искусными руками.
Князь Штефан не любил свою княгиню; правда, уважал ее и жалел, иногда — Мария это видела — до слез, в бессилии наблюдая, как она угасает. Мария хотела вернуть мужу свободу, много раз просилась в монастырь; Штефан не опускал. Наверно, из себялюбия, ради государевых своих расчетов, считал неподобающим для своего высокого дома оставаться без хозяйки, а детям — без матери, пусть и неродной. «Не изводи себя, жена, не гневи господа!» — твердил князь в те дни, когда был дома; хвала богу, таких дней было немного. И вот — новая война, еще одно нашествие султана — исчадия ада, извечного врага, погубителя ее рода во всех его ветвях — константинопольской, трапезундской, мангупской. Семейству князя пришлось оставить столицу, искать убежища в этом месте, на самой границе с Польшей. Потом пришла весть: Штефан погиб в бою, Сучава пала. Мария надела глубокий, полный траур, не выходила из церкви. Вскоре в Хотине узнали, что князь жив и на свободе: сучавские посады захвачены и сожжены, но крепость и старый замок с дворцом держатся. Княгиня Мария вернулась в свои покои, но покров на гроб — свой верхний саван — продолжала прилежно вышивать.
Правда, одна близкая родственница у нее осталась — племянница. Подняв крутые, правильные дуги своих иссиня-черных бровей, княгиня бросила на нее быстрый взгляд. Княжна Роксана сидела чинно, с достоинством, опустив фамильные черные очи Палеологов над вышиванием, в котором проявляла немалое искусство, тоже — в традициях женщин их семьи. Княжна во всем вела себя, как подобало одной из дочерей древнейшего в мире императорского рода. Как будто Мария могла забыть, как уронила эта грешница родовую честь, не выйдя замуж за благородного жениха, подобранного ей венценосной тетушкой, и дала себя похитить, говоря по правде — позорно сбежала с безродным, простым сотником, чей дед, говорят, доселе пашет землю, как жалкий смерд, в каком-то убогом селе. Княгиня поджала губы, от чего ее маленький рот, миниатюрностью которого она когда-то очень гордилась, стал еще меньше. Мария, как ни была богомольна, не стала ханжой; от рождения целомудренная в поступках и помыслах, суровая дщерь знойного Феодоро, оставаясь отшельнически строгой в самой себе, умела понимать и прощать чужие заблуждения и прегрешения. Мария не осуждала уже Роксану, княгиня давно простила племянницу. Но обида — за то, что та презрела ее заботы, — оствавалась. Даже возвращение княжны не могло успокоить самолюбие тетушки; ведь Роксана очутилась в Хотине вовсе не потому, что решила принять ее покровительство, позволить Марии по-своему достойнее устроить судьбу племянницы. Роксана возвратилась по той причине, что не выдержала разлуки с низкорожденным своим похитителем. В Брашове пронесся слух, что сотник Войку, смертельно раненный, лежит в городке Сороки, и Роксана с одной служанкой, с охраной, приданной ей брашовским региментарием Германном, помчалась туда. Дорогой, однако, на них напали харцызы, еще не успевшие осадить Хотин, княжна и ее спутники едва ушли от погони, и вот она в гостях у княгини, а арбалетчики из Брашова — в четах, охранявших крепость.
В большом гостином покое под стрельчатыми высокими сводами, в прохладной полутьме собрались все дамы княжеского семейства; давно установившаяся на их совместных бдениях скорбная тишина подчеркивала строгий взлет высоких окон, торжественную неподвижность тяжелых занавесей и портьер. Дамы вышивали, пряли, вязали тонкими кипарисовыми спицами. На темном резном пюпитре лежала раскрытая книга, из которой только что читал житийные истории духовник княгини, сухой и тощий путненский иеромонах. Только изредка в уютном, несмотря на мрачность, устеленном коврами зале раздавались приказания княгини, звучавшие как кроткие советы, и обменивались несколькими словами самые молодые, непоседливые красавицы государева дома. Из этой просторной комнаты шел большой кулуар, по которому дамы, минуя взоры воинов, слонявшихся по двору, проходили прямо в домовый храм господаря, где ждали их епископ Хотинский с его златооблаченным причтом, торжественное звучание славянской речи, в которой, совсем как в Мангупе, звенели медью и бронзой тяжеловесно-витиеватые византийские обороты. Старинной, не всем понятной речи, от которой веяло запахом ладана и колокольным звоном, прерываемой лишь громовым рычанием зуброподобных отцов дьяконов и органными раскатами церковного хора.
Дамы в тот день были в сборе и трудились прилежно. Рядом с княгиней, справа, сидела за пяльцами с алой тканью любимица отца Елена, дочь от первой жены, киевской княжны. С другой стороны ловко управлялась с тихо урчащей прялкой Анна, внебрачная дочь от мещанки из Четатя Албэ, по обычаю времени выросшая при дворе, на равных правах с другими детьми; Анна была уже просватана за Войцеха Вишневецкого, молодого отпрыска богатейшей польско-украинской княжеской фамилии. Другая дочь, тоже внебрачная, красавица Мария, приехала повидать отца вместе с мужем, знатным ляхом Станиславом Самбушко, и застряла в Хотине, не желая покидать родного края в трудный для него час.
Напротив княгини сидела Роксана. А рядом с нею, потупив взор, трудилась над вязанием ослепительно прекрасная пленница князя, дочь мунтянского воеводы Раду Красивого, та самая Мария-Войкица, которую уже воспевали в песнях, называя возлюбленной Штефана. Мать мунтянской княжны, тоже Мария, поседевшая в час, когда узнала о гибели мужа, устроилась поодаль, уронив праздно руки, покрытая такой же черной накидкой, как и государыня Земли Молдавской.
Сыновей, к великой гордости Штефана, у него народилось больше, и все они в этот день находились тоже в приграничной крепости. Княжичи резвились на зеленой траве, покрывавшей малый двор между стенами и дворцом. Здесь был Александр, в народе любовно окрещенный Сандрелом, сын воеводы от его первой возлюбленной, Марушки; и второй сын, ее же, Илья; и оба отпрыска Елены Киевской — Богдан и Петр; и Янош, внебрачный сын, прижитый с женой куртянина из Лапушны. Младшие играли в «гадалку» и в бабки — точно так же, как дети простолюдинов; старшие, под надзором дюжих дядек воспитателей и учителей ратного дела, боролись, упражнялись в фехтовании, в рубке на саблях.
Играя, мальчики и юноши порой увлекались. Но это не было истинным соперничеством, настоящей борьбой. Взаимная неприязнь и недоброжелательство подспудно тлели среди прекрасных затворниц на женской половине княжеских палат, где симпатии разделялись между вынужденными жить единым домом уходящей из жизни, нелюбимой уже женой и расцветающей с каждым днем, еще не подругой, но в глазах мира — уже невестой.