— Возмездие — не месть, — ответил Чербул. — И не в моих руках воздаяние твоей милости. Карать изменников — право воеводы.
— Наше дело — правое, измены в нем нет, — возразил Кындя. — Разве не ведома тебе, сотник, древняя правда Молдовы, да и иных земель? Разве не знаешь святого права старых, славных родов — отъехать от своего государя, с семьей и добром, коли будет господин к ним немилостив или поступит не по правде? Так оно искони ведется на Руси и Польше, в Мадьярщине и в богемских местах. Повсюду!
— Мне ли о том судить, боярин, простому воину! — чуть усмехнулся Войку. — Ведаю лишь: встали ваши милости под стяги супостата, пришедшего к нам с ярмом. Прочее, говорю тебе, дело воеводы; вы ведь, немеши, родня князьям, — добавил он, собираясь удалиться, — вот и рассудитесь с ним, как с равным.
Боярин остановил Чербула, протянув к нему загремевшую цепью руку.
— Правый суд воеводы Штефана! — воскликнул он с горькой насмешкой. — Суд волка над агнцем, своры псов над оленем! Сверши уже лучше свой, вели нас распять. Ведь тебе уже не прикрыться, сотник Войку, щитом простоты; мы знаем давно тебя, Чербул, грамотей-книгочей, сын пана Боура, капитан во славном Брашове. Ныне тем более ты наш, если хватило смелости решиться на такой брак. Наш ты, Войку, хочешь того иль нет!
Чербул слушал с непроницаемым лицом. Так вот еще одно, уж вовсе нежданное следствие той любви, которую послала ему судьба!
— Вот так, пане Чербул, — уже спокойно, с жесткой усмешкой продолжал боярин, — твоя милость уже не черная кость; один шаг, и простота — уже не кольчуга для твоей совести. Теперь ты обязан знать законы, по которым живут в земле нашей не смерды, а лучшие, ведать, что высокие роды живут по одной правде, а низкие — по другой! И что это и есть справедливость!
— Ты назвал меня книгочеем, — улыбнулся Войку. — Назови ж мне, боярин, книгу, где такое писано. Я ее не читал.
— Ибо молод, а имя той книге — жизнь.
Сотник безмолвствовал. Что мог знать боярин Кындя о жизни Войку Чербула, о виденном, испытанном им, пережитом за полтора года, в трех войнах и в мирные дни между ними! Впрочем, нет, — одернул себя сотник, — Кындя прав; книга жизни — не легкое чтиво, читай ее хоть вечность, а не малый срок, прожитый на свете им самим. Очень долго надо жить, дабы вычесть из нее хоть что-то, долго жить, да не по правде вельможного пана Кынди.
— Молодость, впрочем, не грех, — задумчиво продолжал боярин, словно ехал и впрямь в удобном возке-рыдване, а не в телеге, как связанный буйный кнур — на воскресный базар; Войку еще раз подивился умению пана владеть собой и величавости, которую тот сохранял, вопреки всему. — Молодость — дивная пора, когда и ошибки — не смертные грехи, когда смелый саму жизнь готов отдать, не размыслив как должно, заслуживает ли этого дело, за которое он бьется.
— Что отдано, не раздумывая, то дар вдвойне, — вспомнил Войку слова из древней книги.
— Дар прекрасный, но может — бесполезный, — кивнул боярин. — Ведь веришь же ты, сотник Чербул, что, отдав жизнь, расстанешься с нею с пользой, что гибель твоя — деяние на службе родной земле?
— Верю, боярин, — твердо отвечал Чербул.
Кындя с сожалением покачал седеющей красивой головой.
— Пустая вера, сотник, не тешь себя, — сказал он. — Не обманывай себя, как делает это Штефан, как вслед за воеводой — многие наши бояре и куртяне, как толпы смердов, у коих и вовсе разума не может быть. Разве не видишь, какая сила пришла? Разве ты не видел ее в двух больших сражениях?
— В одном из них эта сила была бита, вельможный пан, — напомнил Войку. — Нынче тоже ей до победы далеко.
— Дай вам бог, — вздохнул Кындя. — Но в следующем году она вернется опять — самая великая воинская сила в этом мире, оружие самого великого на свете царства. Собирать двести тысяч каждый год для султана — не труд; а с тылу опять ударят татары, а помощи ждать неоткуда и не от кого. А наша Молдова, как ни старайся, больше пятидесяти тысяч не выставит ни в одно лето. Сколько же земля наша сможет противиться?
— Есть счет менялы и счет воина, — сказал Войку.
— Скажи лучше — счет разума и счет безумия, — усмехнулся боярин. — Каменную же стену не проломить и самым твердым лбом. Если Днестр выходит из берегов, разве спасешься от него, запершись в землянке? Разве спасение не в том, чтобы броситься в волны и плыть по их воле, пока тебя не вынесет на берег?
— Родина — не нора в земле, боярин, — бросил Войку. — Оглянись на кодры, подумай, какой вокруг простор.
— Насколько же он меньше великих царств, склонившихся перед Портой! — воскликнул Кындя.
Войку не отвечал, слушая лесные хоры птиц. В словах боярина-изменника была горькая правда. Но сколь милее была Чербулу правда иная, возвышенная, не менее истинная, единственно заслуживающая победу! Та правда, которая вела его в бой!
— Вот так, сотник, — продолжал между тем Кындя, неверно истолковав молчание молодого воина. — Храбрость — хорошо, а мудрость — лучше. Будет день — сам Штефан поймет: лучше перед султаном склониться. Лучше отделаться малой данью, оставшись в своем доме хозяином, чем потерять и дом свой, и жизнь. Пора понять также: Молдова туркам совсем не нужна. Молдова для них — лишь удобный подход, чтобы двинуться далее, в иные, богатые страны, где ждет добыча, где манят их города и замки, полные неразграбленного добра. Мы должны ублажить султана видимостью покорности, правом прохода для войска, малой данью, какая была и до Штефана.
— И малой кровью — тысячью аджеми-огланов в год, — добавил сотник. — Дайте бедному тигру полакать немного крови, — с откровенной насмешкой воззрился на боярина Войку, — он же без нее не может жить! И тигр успокоится, и всем будет хорошо.
Боярин посмотрел на него с удивлением, смешанным с раздражением. Но самообладание сохранил.
— Смейся, Войку, смейся, — с деланным равнодушием сказал Кындя, откинувшись на ложе из травы, устроенное для знатного пленника на крепко сбитом турецком возу. — Но взгляни сначала на Землю Мунтянскую, на ее государя и бояр, избравших иной удел.
— Мы видим их каждый день, пане Кындя, — кивнул Чербул. Воротит с души.
— Напрасно, парень. Ведь это племя — единого с нами языка и веры, — настойчиво продолжал боярин. — Ты видишь, оно-то себя сохранило, спасло.
— Спасло от смерти — но в рабстве, ценою воли своих людей. Прости, твоя милость, такое не для меня, — отрезал Чербул. — Не для моих товарищей. Не для народа Земли Молдавской. Как ни близок язык наш к мунтянскому, мы не сможем понять их князей и бояр. Тем более, что не все люди той земли покорились; многие мунтяне и ныне не сложили оружия, бьются с турком, где только могут. Ты многое повидал в жизни, боярин, ты знаешь это сам.
Войку пришпорил коня и выехал в голову отряда: пора было устроить попас.
Воины успели подкрепиться, накормить коней и пленников, когда четверо дозорных привели к нему лохматого мужика, в шапке из волчьего меха, в живописных лохмотьях, в каких под Хотином щеголяли буйные соратники того, кто называл себя скутельником Ионом. Дозорные на всякий случай крепко держали незнакомца за руки. Войку приказал его отпустить.
— До твоей милости, пан-боярин, — с дерзкой ухмылкой сказал мужик. — Ты и есть пан сотник Чербул?
— Надо думать, — улыбнулся Войку, с веселым любопытством разглядывая странного гостя. — А ты кто будешь, милостивый пан?
— Я-то пан, — еще нахальнее осклабился разбойник, — да иду к твоей милости — бери выше! — от князя. Видела уже твоя милость такую вещь? — косматый, до бровей заросший бородой, ражий мужик вынул из-за пазухи украшенный тонкой резьбой кубок, облитый изнутри золотом.
— Видел, — кивнул Войку. — Говори.
— Его высокая милость скутельник велел тебе передать, — став серьезным, молвил мужик, — пройдете еще с весту — увидите шлях налево. Идите по шляху тому, сколько будет потребизна. И узрите на нем такое, чего не снилось вам и во сне.
— Эй, лесовик, не загадывай загадки! — насупил брови Палош. — Говори пану сотнику, что стоит на том шляху. — И добавил, когда разбойник отрицательно тряхнул башкой: — Не поджарить ли ему, пане сотник, пятки? Враз все скажет!