– Все в порядке, – сказал Тео. – Может, воды принести?
– Нет, покрепче чего-нибудь.
– Ты уверен?
– Так мне легче будет выдержать, – мрачно кивнул феришер. – Сразу все равно не уйдешь.
– Почему бы нам не уехать домой самостоятельно? Поймаем такси или что-то в этом роде...
– А платить чем, парниша? У тебя, думаю, ни единой бирки – а у тебя, Кумбер?
Я все оставил на столе в ресторане. Цирус может пользоваться кредитом, но я-то не наследник Жонкилей. Придется ждать его, чтобы отвез нас домой. Выпить за его счет я совсем не против.
– Поищу официантку, – сказала Кочерыжка и упорхнула вниз через балюстраду.
Группа молодежи, в чьей одежде викторианский стиль смешивался с панковской готикой, заняла столик в другом углу, и в комнате стало куда менее тихо. Тео, нахмурясь, подвинулся к Кумберу.
– Не знаю, что тебе обо мне известно, но я очень не хотел бы... обращать на себя внимание. На пути в дом Нарцисса нас то и дело пытались убить. Мне вообще не следовало приезжать сюда.
– Мне тоже, – вздохнул феришер. – Таким, как я, здесь не место.
– Я просто слишком плохо у вас ориентируюсь, чтобы играть хоть какую-то роль. Помоги мне, пожалуйста. Вся наша задача – сидеть тихо и не лезть на глаза, пока твой Жонкиль не увезет нас отсюда.
– Ясно. – Кумбер попытался приложить палец к носу в знак тайной солидарности, но промахнулся и ткнул себя в глаз. Кочерыжка привела официантку, которая, окинув взглядом Тео и Кумбера, первым делом направилась к другому столику.
– Ну, как вы тут, мальчики? – спросила Кочерыжка. – Получаете удовольствие?
– Я как раз говорил Кумберу, что мы не должны привлекать внимание.
– Насчет этого не беспокойся, – сказал феришер. – Никто тут на тебя и не взглянет. Если ты не из их класса... тем более принадлежишь к другой расе... они пройдут мимо, хоть ты мертвый валяйся на улице.
Подошла официантка, миловидная фея с вызывающе большими крыльями. Только когда она повернулась, записав их заказ на счет молодого лорда Жонкиля, Тео сообразил, что формой ей служит сильно укороченная монашеская ряса.
– Но Цирус вроде неплохой парень, – заметил он.
– Да, для своей породы он вполне приличен. – Кумбер, оправившись от шока, сделался чопорным и отчужденным. – Но другие на тебя и не помочатся, хоть ты огнем гори.
– Если ты не лежишь при этом на дорогом ковре, – завершила Кочерыжка.
– Выходит, на каком бы языке я ни говорил в своем мире, здесь я все равно говорю на эльфийском?
– На общеэльфийском, – уточнил Кумбер, тщательно выговаривая согласные сквозь грохот музыки. Он уже трижды выпивал за счет Цируса и повеселел, зато дикция у него немного ухудшилась. – Это язык, общий для всех эффильских... эльфийских... рас.
Кочерыжка, сама опрокинувшая пару наперстков, хихикнула. Она теперь сидела не на плече у Тео, а на столике.
– Ага, понял вроде бы. Ну, а если бы я у себя говорил, допустим, по-арабски? Нет, лучше по-китайски. Разве не странно, что вы все, с моей точки зрения, будто из ирландских сказок вышли?
– Интересный вопрос. – Кумбер допил свой стакан. – Видишь ли, Тео, мы видим себя не так, как ты видишь. И тебя мы тоже видим не так, как ты себя видишь. Понятно?
– Я что-то сбился.
– Видишь ли, эльфы потсо... постоянно посещали мир смертных. До недавних пор то есть, пока эффект Клевера не положил этому конец. И смертные тоже бывали у нас. И если одни смертные называют нас так, а другие иначе, то это происходит только из-за их языковых различий. Вы говорите «эльфы», другие «пери», китайцы еще как-нибудь. Но есть и другая разница. Один феришер несколько веков назад написал большой труд об этом. Бастион Клеенка. «Глазами смертных» называется. Смертные, пишет он, видят то, что хотят видеть. Не обижайся. – Кумбер икнул и сказал: – Иззвиняюсь.
Тео слушал внимательно – про это он у Эйемона ничего не читал, – но тут лордик за одним из столиков закурил что-то очень похожее на сигарету в длинном мундштуке, и ему страшно захотелось стрельнуть у него такую же. Но нет, нарываться ни к чему. Тео снова сосредоточился на разговоре.
– Значит, почти все эти эльфы выглядят так... как мне представляется?
– В общем и целом. – Кумбер привлек внимание официантки и заказал всем еще по одной, но Тео дал понять, что больше не будет. Он пил только сладкое вино, однако уже на втором стакане захмелел больше, чем ему бы хотелось. – Если бы ты вырос в других дради... тьфу ты... традициях, ты все видел бы и слышал несколько по-другому.
Но Тео ничего больше не слышал. Блондин с сигаретой, рассмеявшись, откинулся назад, и он увидел сидящую за столиком Поппи Дурман.
– Господи Иисусе.
– А мне совсем и не больно, – весело похвастался Кумбер.
– Я тебе сто раз говорила, Вильмос – не делай этого, – прошипела Кочерыжка.
– Вон там сидит девушка, с которой мы ехали в поезде. – Поппи сейчас была одета совсем по-другому – прежний наряд предназначался, видимо, для встречи с семьей. В платье вроде бы и траурном, но с удивительно глубоким вырезом, загримированная, как на сцене японского театра, она хорошо вписывалась в свою компанию, но Тео узнал ее сразу, и в животе у него что-то затрепыхалось. Раскаяние? Или обыкновенная ревность? Поппи прислонилась головой к молодому лорду с сигаретой.
– Меня это не удивляет, – сказала Кочерыжка. – Местечко как раз для нее.
Тео не успел ответить. Говорившая что-то Поппи тоже его увидела и застыла на полуслове, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. Это длилось секунду – потом она отвела взгляд, договорила, принудила себя засмеяться. Разговор продолжили другие, и лишь тогда она взглянула на Тео снова. На этот раз у нее в глазах словно дверца захлопнулась: она смотрела так, будто видит его впервые и никогда больше видеть не желает. Через некоторое время она шепнула что-то блондину с сигаретой и вышла, покачивая жесткой широкой юбкой.
– Я на минуту, – сказал Тео Кочерыжке. – Сейчас вернусь.
– Вильмос, не смей... – начала она, но он уже встал и направился к двери.
На лестнице Поппи не было. Он спустился вниз, где ревела музыка, и стал проталкиваться через пульсирующую толпу танцующих. В темных нишах вдоль стены целовались, обжимались, нюхали что-то из кристаллических трубочек и занимались еще чем-то – он не совсем понимал чем, но догадывался.
Поппи он нашел у бара – она ждала своего заказа.
– Здравствуйте, – сказал он, не придумав ничего лучшего.
– Мы знакомы?
На миг он подумал, что обознался из-за макияжа, но потом вспомнил, как сердито и обиженно смотрела она на него через верхнюю комнату.
– Да, Поппи, знакомы. Мы вместе ехали в поезде.
– Не думаю. Я никогда не разговариваю в поездах с кем попало, так что вы, должно быть, ошиблись. – В глаза ему она не смотрела.
– Послушайте, мне жаль, что все так получилось. Я не хотел уходить, меня обстоятельства вынудили.
Глядя на бармена, смешивавшего для нее коктейль, она сказала:
– Я очень не люблю вызывать охрану – у Чемериц она особенно грубая, как вы можете догадаться. По меньшей мере вам ноги переломают. А крылья, которые вы, без сомнения, прячете под этой плохо сидящей на вас курткой, могут и вовсе оторвать.
– Хорошо, я ухожу. – Он сделал глупость, когда пошел за ней, – что от этого изменилось? Остается надеяться, что вызвать охрану она пригрозила для красного словца. Только этого ему сейчас и недоставало. – Я хотел только сказать, что я сожалею и что я ни в чем вам не солгал. Так было надо, вот и все. – Он повернулся и пошел прочь.
– Стойте. Вернитесь.
Он обернулся к ней. Может, она передумала и сейчас кликнет огров? Ее глаза, обведенные красным, смотрели на него до странности пристально.
– А я хочу сказать, – она говорила так тихо, что ему пришлось подойти к ней почти вплотную, – хочу сказать, что ненавижу вас, Теодорус нюх-Маргаритка... или кто вы там есть на самом деле. Слышите? Я пробуду в доме Дурмана еще неделю до отъезда в школу, и не вздумайте ни под каким предлогом звонить мне по моей персональной линии. Потому что я ненавижу вас, мерзкое, ужасное, бессердечное чудовище!