ибо никогда не скажу я да,
— Отвечал ей Дургаш, оскорбляя ее,
— ибо раз в десятый зовешь ты меня
войти в эту дверь, которая так мило обрамляет
силуэт, которым ты пытаешься меня соблазнить,
ибо прожил я двести лет и еще пять,
оберегаемый обрядами, предписанными самими богами.
Увы, я знаю, что наверняка бы умер
если бы провел время на твоем прекрасном бедре.
И он продолжал идти, пока не настал день, когда
он прошел мимо Дома покоя, где отдыхали те, кто хотел
отделить себя от жизни и обрести покой.
— Волшебник, — сказала Дома хозяйка,
твоя походка тяжела, а лицо осунулось,
слишком долго ты оберегал себя от смерти и старости,
и дух твой стонет под тяжестью ноши
ты несешь ее двести лет и еще восемь.
Я могу помочь тебе сбросить это бремя.
Не настал ли сегодня тот самый день, когда
ты благословишь себя на то, чтоб сказать Дал-Гаате да?
Дургаш был так самонадеян, что не сумел
запомнить имя, которое назвала ему госпожа
и начал поспешно ей отвечать:
— День такой... — но язык застрял у него во рту
как будто рука схватила язык и остановила речи поток
прежде, чем он успел сказать «никогда», как ему хотелось.
Императрица ночи сбросила с себя кожу
как будто это был халат, хотя ее волосы
остались там, где были; и из-за ее спины
распростерлись могучие крылья, черные и белые
которые несут в небо орла равнин
который обедает на костях людей;
своей лишенной плоти рукой она держала меч
более черный, чем ткань за звездами
и более тонкий, чем грань, отделяющая ненависть
от любви, ее нежного родственника, и ее супруги.
— Дургаш, маг, знай, что прежде чем ты скажешь
никогда и обречешь свой умный разум
на вечное заточение в темнице плоти,
я прошу тебя последовать за мной и увидеть
чудеса, которые я храню в своем даре.
С этими словами она схватила его за хрупкое запястье
и вознесла его к столпам небес
чтобы посмотреть вниз на самые высокие крыши,
которых не видел даже император.
— С уваженьем со всем, смерти леди моя,
но часто заклятья несут меня ввысь,
и дремлю я на спинах нагретых летом облаков.
Вы можете заворожить умы наивных людей
и выманить их из тел ради дара
поднятия их тупых ног над землей;
я благодарю вас за любезный заем
ваших огромных крыльев, но искренне должен сказать
что нахожу мало удивительного в сводчатом небе.
— Не имеет себе равных неблагодарность твоя,
успокойся, глупец, мы всего лишь летим.
И небо сгустилось со всех сторон
так что шли они под сводом камней
и златые монеты покрывали весь пол
и слоновая кость здесь служила как стул;
шкура тигра висела на каждой стене
и из крана что выглядел как дракона глава
изумруды лились, словно капли воды.
— С уваженьем со всем, смерти леди моя,
я командую каждым элементом стихий
и дружу с минералами, всеми, что есть,
ну а золото падает в чашу мою
словно дождь в переполненный водный бассейн;
я пою очень милые песни слонам
и они мне вручают оба бивня своих.
Хотя я благодарен за эти мечты
Мне сокровища ваши совсем не нужны.
— Боюсь, благодарность скудна и тоща.
Успокойся, глупец; мы всего лишь идем.
Но заржал жеребец, камни градом лились,
рыцарь в редких доспехах сквозь стену прошел
и они не стояли в хранилище том,
но пригнулись на яростным поле войны;
и свинцовое небо украшали болты,
и горели костры, и булавы впивались в щиты.
— С уваженьем со всем, смерти леди моя,
я надеюсь, что вы не хотите вселить
в меня страх и до смерти меня напугать,
чтоб я мог добровольно вам душу отдать