Я знаю, что после того, как все закончилось, меня отнесли обратно и положили у костра.
— Разве ты не должна... Помогать... При осаде, — удалось мне сказать.
— Я не воюю, — сказала она. Она изо всех сил старалась не заснуть, потому что заклинание отняло у нее много сил.
Она обняла меня сзади, и мы обе долго спали.
Когда мое сознание начало уходить, я поняла, что проснусь не скоро, и в своем затуманенном сознании забеспокоилась, что с ней могут что-то сделать, пока мы спим. Но потом я вспомнила о том, что видела от ее обезьянки, и о том, на что способна Далгата, и почувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы отпустить сознание и отдаться водам небытия, тянувшим меня на дно.
Но место, куда я отправилась, было не совсем сном, по крайней мере, не таким, каким я его себе представляла. Я поднялась по каменным ступеням к прекрасной каменной башне на холме, откуда открывался вид на долину, заросшую фруктовыми деревьями и цветами. Башня была кешийской, и рельефы на ее камне изображали листья, деревья и играющих оленей. Это не были руины; наоборот, башня сияла новизной и белизной на фоне неба на закате или восходе солнца — я не знала, где здесь запад и существует ли вообще такое понятие, как запад.
На деревянной двери, окованной патинированной медью, были надписи, которые я не смогла разобрать, а ручка, с помощью которой она открывалась, представляла собой медную стрекозу, которая мягко зажужжала в моей руке, когда я потянулась к ней.
Дверь открылась сама по себе.
Пол первого этажа был выложен травертином, а над большим восьмигранным бассейном с горячей водой поднимался пар. Статуя женщины на одной стороне бассейна держала в ладонях соединенных рук кусок мыла и щетку. Вторая статуя держала полотенце из белого хлопка. Ароматы цветов, которым я не могла дать названия, проникали в открытые окна. Я решила раздеться, но на мне не было ни нитки, да и не было никакого чувства стыда из-за того, что я ходила голой.
Я вошла в бассейн и искупалась. Я думала, что вода станет мутной или кровавой, но я не оставила на ней никаких пятен. Я заметила, что за окнами темнеет и в канделябрах замерцали свечи. Я прислушалась, стараясь уловить хоть какие-то звуки, и услышала стрекотание сверчков, как в ленивую летнюю ночь в деревнях. Но когда я подумала: Хотела бы я знать, какая музыка могла бы звучать в таком месте, я услышала такой нежный хор флейт, к которым вскоре присоединилась виола, что у меня возникла тревожная мысль. За неимением другого занятия для рта, я высказала свою мысль вслух.
— Я умерла!
Наверху послышался девичий смех. Я не заметила лестницы, но сверху лился яркий мерцающий свет, исходивший от множества свечей и лампад.
Голос, которого я еще не слышала, но который наполнил меня словами, произнес:
— Не обязательно умирать, чтобы создать рай. Купайся, сколько захочешь, моя прекрасная дама из Браги. И поднимись ко мне, когда будешь готова.
Я была готова.
Я вылезла из теплой ванны, вытерлась и завернулась в полотенце. Я повернулась к лестнице, но почувствовала, что кто-то тянет меня за полотенце. Я посмотрела и увидела, что статуя, чьи руки были соединены и ладони повернуты вверх — знак подношения, — теперь сжимала полотенце. Руки по-прежнему были каменными, но на лице женщины появилась игривая улыбка, а глаза закрылись. Я отступила, и полотенце осталось висеть в ее руках.
Я оглянулась на лестницу и увидела, что на ней стоит олениха, помахивая белым хвостом и навострив уши.
Она сделала два шага, все еще глядя на меня.
Она дернула хвостом.
Она ждала.
Я последовала за ней и поднялась по лестнице.
Когда я добралась до верха, олениха исчезла.
Теперь я стояла на вершине башни, хотя и не помнила, чтобы проходила мимо других дверей.
Посреди этого последнего этажа стояла кровать, а в зубцах башни и во множестве канделябров мягким светом горели свечи из пчелиного воска. Серебряные графины с прохладным вином блестели на стоявших рядом с кроватью столиках, отражая пламя свечей.