— Хорошо, — сказал он, — принеси мне туда младенца или трех ягнят, мне все равно, кого именно. И, пожалуйста, не торопись, времени у нас сколько угодно.
— Э-э. Я не знаю, как я...
— Возьми его, — сказал он, указывая на одного из своих человеко-быков, огромный ужас по имени Билликс.
Поэтому я взял Билликса с собой, и мы реквизировали трех ягнят с соседней фермы. Хотя в возрасте четырех месяцев они были почти овцами. Я надеялся, что их достаточно.
— Король Испантии заплатит вам, — сказал я на своем лучшем галлардийском, который не был идеальным, и пожилой кашляющий пастух знал, что это ложь или, в лучшем случае, принятие желаемого за действительное, но он посмотрел на Билликса — рост семь футов, огромная дубина и чешуйчатые доспехи, — посмотрел на своего единственного сына-калеку и трех дочерей, одна из которых кормила грудью младенца, и, изо всех сил стараясь не разрыдаться, покачал головой и отдал нам овец. Я не предложил взять ребенка вместо овец не потому, что боялся, что он обидится, а потому, что боялся, что он может согласиться. Я думаю, что не случайно на этой ферме, расположенной на пути к стоячим камням, был ровно один младенец и ровно три ягненка.
Поскольку Билликс был слишком горд, чтобы вести за собой животное, он нес двух на плечах, предоставив мне тащить одного на веревке во время чего-то среднего между бегом и прогулкой. Мы добрались до стоячих камней, и я посмотрел в сторону гавани, хотя из-за наклона скал я мог видеть только дым от горящих военных кораблей. В этом и был весь смысл нашего путешествия. В то время как младшие маги были принесены в жертву, изматывая гоблинов-чародеев своей зрелищной смертью, Фульвир мог творить свое искусство в безопасности.
И это было великое и ужасное искусство.
Билликс по очереди растягивал каждого ягненка на алтарном камне, пока я перерезал им глотки, оставляя большую лужу крови. Фульвир разложил несколько камней на западной границе кровавого моря, окунул в кровь кусок дерева и бронзовую монету, порезал себе руку, чтобы смочить их кровью, а затем подул на дерево и монету. Затем он использовал свою порезанную ладонь, чтобы вытереть кровь, веточку и монету о камни, ничего не говоря, что показалось мне странным. Разве он не должен был бормотать заклинания?
Потом он замер, словно его накрыла волна изнеможения.
— Ты знаешь какую-нибудь грустную песню? — сказал он.
— Чего не знает испантиец? — в ответ спросил я.
Он слабо улыбнулся, выглядя изможденным. Билликс шагнул вперед, чтобы поддержать его.
— Хорошо, — сказал Фульвир, слабея еще больше. — Пожалуйста, не пой это так красиво, как ты можешь. Духи этого места не любят красивую музыку.
Самая грустная песня, которую я знаю, — это Арварескала, или Песнь об Арвареске, рассказанная от лица человека, который был искалечен на войне молотильщиков и чья жена должна была занять его место. Арвареска — мрачная провинция Испантии, полная скал, затонувших кораблей и рыбацких деревень, место красивых утесов, безжалостных ветров и свирепых штормов.
Арвареска создана для песен, исполненных отчаяния.
Я спел самую знаменитую из них.
Если б я остался цел на войне
И не отдал бы свой меч твоей руке,
Если б я остался цел на войне
И не отдал бы свой меч твоей руке,
Ясные глаза твои сияли бы как прежде,
Прекраснее, чем луна на море.
Ясные глаза твои сияли бы как прежде,
Прекраснее, чем луна на море.
Волосы твои падали бы мне на плечо;
Но коротко подстригла ты их.
Волосы твои падали бы мне на плечо;
Но коротко подстригла ты их.
У твоей дочери была бы мать,
Вместо монеты от короля.
У твоей дочери была бы мать,
Вместо монеты от короля.
Не хватает ног у меня, не могу я землю пахать,
И не хватает пальцев, не могу на лютне играть.
Не хватает ног у меня, не могу я землю пахать,
И не хватает пальцев, не могу на лютне играть.
Я прошу хлеб на наш стол
И вытаскиваю из моря тощую рыбу.
Я прошу хлеб на наш стол
И вытаскиваю из моря тощую рыбу.
Но у меня все еще есть голос, чтобы оплакать тебя.
И я прислушиваюсь к твоему голосу на ветру