Дамы, посещавшие салон госпожи де Рамбуйе, называли ее «несравненной Артенис», пытались ей подражать – музицировали, играли в салонные игры, слушали «Письма» Вуатюра, состязались в остроумии, а главное – оттачивали искусство светской беседы…
Когда принцесса со своими спутниками вошла в «Голубую комнату», все, кто там находился, были в крайнем возбуждении. Свершилось событие, которого ждали давным-давно: Жюли, олимпийская богиня, чей день рождения сегодня праздновали, получила удивительный подарок. На своем туалетном столике она нашла истинное творение муз – «Венок Жюли», сборник мадригалов, каждый из которых прославлял какой-нибудь цветок. Изданный на самой лучшей бумаге, украшенный рисунками, этот чудо-сборник не один год создавался поэтами, друзьями дома, и стоил целое состояние дарителю – безоглядно влюбленному маркизу де Монтозье. Маркиз добросовестно побывал во всех уголках страны Нежности и теперь совершил свой главный подвиг, благодаря которому надеялся, что его предложение руки и сердца будет встречено благосклонно. Маркиз сам написал восемь мадригалов и взял на себя финансовую сторону издания. Его подвиг был оценен по заслугам. Гости и обитатели особняка шумно обсуждали счастливое событие, которое вскоре намеревались достойно отпраздновать. Сама маркиза де Рамбуйе, как всегда восхитительно одетая, сошла со своего ложа, которое ни разу еще не покидала. Болезнь ее была следствием семи неудачных родов, они лишили ее здоровья, но не лишили изящества и обаяния, хотя она приближалась уже к пятидесяти годам.
Маркиза родилась в Риме, ее отцом был маркиз де Вивон, французский посланник, а матерью – принцесса Джулия Савелли. Особняк, в котором она обитала на улице Сен-Тома-сюр-Лувр, был построен под ее руководством после того, как старый особняк Дю-Альд она приказала разрушить, так как он ей не подходил. Надо признать, что новый особняк из розового кирпича и белого камня, покрытый черепицей, окруженный садом с небольшой прилегающей к нему лужайкой, был прелестен.
Вошедших гостей встретили восторженно. Они были украшением этого салона, в особенности Анна-Женевьева, которая с небрежной грацией позволяла любоваться собой этому уменьшенному подобию королевского двора. Весть об исцелении герцога Энгиенского, последовавшая за вручением чудесного подарка новорожденной, подогрела всеобщую радость. Хозяйка приказала принести легкую закуску и испанское вино, чтобы выпить за здоровье юного героя и… будущих супругов, ибо рука Жюли наконец-то была обещана ее упорному и верному обожателю. Нельзя сказать, чтобы преждевременно: прекрасной дочери маркизы шла уже тридцать четвертая весна. Поэты тут же устроили поэтическое ристалище, смех и музыка наполнили веселым шумом «Голубую комнату». Вуатюр пообещал написать оду, восхваляющую заслуги молодого героя, и одарил виновников торжества одним из своих знаменитых писем – на счастье будущей супружеской четы.
Вуатюру в то время было уже сорок три, он был мал ростом, слаб здоровьем, постоянно при этом любил покушать, но пил только воду, был элегантен и чрезвычайно гордился своими победительными усами. По характеру он был нервен, чувствителен, всегда готов посмеяться и понасмешничать. Умел быть преданным и обожал нравиться. Сын виноторговца из Амьена, он получил хорошее образование, поступил на службу к брату короля и вот уже двадцать лет царил в особняке Рамбуйе, который стал центром его жизни и где все были от него без ума. Разумеется, поэт обожал женщин, но если и воздавал должное вместе со всеми олимпийской красоте Анны-Женевьевы, то предпочтение отдавал Изабель.
Воспользовавшись импровизацией, которой увлек всех Вожела, он тоже что-то царапал на листке бумаги, опершись на консоль и поглядывая на девушку, которая устроилась в стороне на табурете за одной из драпировок и была откровенно заинтересована тихим разговором, который вели между собой Марта дю Вижан – Изабель не ожидала ее здесь увидеть вместе с сестрой – и Анна-Женевьева. Разговор завершился просьбой передать потихоньку Людовику записку, которую, судя по всему, его сестра не была расположена передавать.
– Бедное дитя, – прошептал поэт с сочувствием, какого трудно было ожидать от насмешника, готового посмеяться над всеми и всегда. – Она по своей наивности верит, что дружба детей и дружба женщин – одно и то же.