И она ее получила!
Второго июня 1642 года Генрих Орлеанский, герцог де Лонгвиль взял в жены Анну-Женевьеву де Бурбон-Конде, отпраздновав необычайной пышности свадьбу.
Праздник, который запомнили на долгие годы, состоялся в великолепном дворце Куломье – самом прекрасном, вне всякого сомнения, до того, как были построены Во-ле-Виконт и Версаль. Украшали его своим присутствием представители самых знатных фамилий Франции и ее самые прославленные поэты, иными словами, лучшая половина салона де Рамбуйе. Жаль только, что не было тех, кто воевал на севере и на юге! Сама Анна Австрийская с дофином почтили эту свадьбу своим присутствием. Но на свадьбе не было ни Людовика XIII, ни кардинала. Не было и герцога Энгиенского, который был отправлен в Дижон председательствовать на заседании Бургундского парламента, а затем последовать за кардиналом Ришелье.
Отсутствие столь важных особ на свадьбе дало пищу всевозможным толкам. Общее мнение было единодушным: с этим событием можно было бы и повременить, дождавшись осени, когда военные действия заканчиваются.
Свадьба была роскошной, но невеселой. Все, разумеется, смотрели на невесту, она была «прекраснее ангела», но в ее улыбке, редко освещавшей лицо, таилось нечто похожее на вызов, граничащий с презрением. Зато отец невесты был совершенно счастлив и сиял от гордости и довольства, чего нельзя было сказать о многочисленных поклонниках Анны-Женевьевы. Они были в печали и даже в гневе. Поэт Жак Саразен выразил всеобщее чувство:
Вряд ли стоит упоминать, что новоиспеченный муж не был удостоен чести ознакомиться с поэтическим шедевром, что шедевр этот ни в малой степени не утешил безутешных поклонников, зато послужил пищей для размышлений Изабель. Она успела хорошо узнать свою кузину и не обольщалась ее чарующей бледностью и жертвенным обликом Ифигении. Изабель знала железную волю и твердость этой «жертвы». Юная красавица со скорбным лицом не вызывала у нее сочувствия. Она скорее сочувствовала ее мужу, который даже представить себе не мог, на девушке с каким характером он женится. И если он полагал, что достигнет согласия с молодой женой-красавицей, которую взял ради наследников и будущей славы своего рода, тем, что благоразумно закроет глаза на ее возможные прихоти, о чем дал понять, сохранив при себе любовницу, которой гордился, – то он жестоко ошибался. Его поджидало немало сюрпризов, и ждать их оставалось недолго.
Когда подошел черед Изабель поздравлять кузину, новоиспеченная герцогиня де Лонгвиль прошептала:
– За вами бант!
– Срок еще не вышел, – отозвалась Изабель. – Дождитесь моего замужества.
– В любом случае вам никогда не быть там, где я!
– На вашем месте – нет, но рядом с вами – вполне возможно…
4. Предчувствие
Сказать, что Изабель была очень огорчена, когда ее кузина покинула особняк семейства де Бурбон-Конде и стала наслаждаться роскошествами дворца де Лонгвилей, было бы преувеличением. Тем более что дворец герцога находился на улице Пули, неподалеку от Лувра, а значит, чтобы до него добраться, нужно было пересечь Сену и не один квартал Парижа.
Как только было объявлено о помолвке, Анна-Женевьева стала обращаться с девушками, которые составляли как бы небольшой двор ее принцессы-матери, и в особенности с Изабель, так, словно стала королевой. Этот ее тон в соединении с присущей кузине пренебрежительностью раздражал Изабель до крайности. Она почувствовала себя бедной родственницей, какой не чувствовала никогда прежде. Ощущение это особенно обострилось, когда стали прибывать подарки жениха – изумительные драгоценности, достойные богини. Изабель обожала драгоценные камни и особое пристрастие питала к жемчугу, рубинам и бриллиантам. Видя уборы, которые примеряла Анна-Женевьева, она порой бледнела от зависти, хотя никогда бы не позволила проявить свои чувства.
Франсуа, глядя на сестру, заразительно смеялся. Прилежный в ученье и не менее упорный в тренировках в академии господина де Бенжамена, он, несмотря на свой горб, обещал стать не только великолепным наездником, но и блестящим опасным клинком. Мать его трепетала за сына, боясь, как бы в один прекрасный день он не пошел по дороге отца, которая закончилась на Гревской площади. Опасаться было чего: сын обладал живым насмешливым умом, остроумием, крайне чувствительной гордостью и обожал сестру.