– Какое же?
– Капельку терпения! Несколько дней спустя королева давала завтрак у Ренара, в тени прекрасных деревьев в Тюильри. Госпожа де Монбазон не была приглашена, но тем не менее приехала и вид при этом имела самый независимый. Она пробыла там совсем недолго. Ее Величество очень разгневалась и не просто прогнала ее, но отправила в изгнание – в замок герцогини Рошфор-ан-Ивлин. В историю вмешались мужчины, и первым – герцог де Бофор, любовник этой дамы, который вел себя так, словно был и любовником королевы. Он осмелился упрекать Ее Величество и говорил примерно следующее: мало того, что она его больше не любит, прогнав его любовницу, она лишила его адмиральства, главной его мечты! А виной всему проклятый Мазарини, от которого нужно как можно скорее избавиться, чего он сам не может сделать, так как кардинала нельзя вызвать на дуэль… Как мне передавали, королева со слезами на глазах приказала арестовать де Бофора и отправить в Венсенский замок. А Вандомы, госпожа де Шеврез и Шатонеф были отправлены из Парижа в свои поместья.
– Если я поняла все правильно, – подхватила Изабель, – «Высокомерные» вновь разлучены, а кардинал Мазарини оказался в выигрыше по всем позициям?
– Вы все поняли правильно. Я всегда знала, что вы умница, – захлопала в ладоши принцесса. – Да, он выиграл, причем без всяких усилий.
– Но в таком случае почему герцог Энгиенский вернулся, не дожидаясь подхода своих войск? Надеюсь, он не собирается в это дело вмешиваться? Оно закончено.
– Оно не закончено ни для моего сына, ни для Мориса де Колиньи, который рвется в бой и готов на все, чтобы защитить честь моей дочери.
– А разве не муж должен это сделать? Разве господин де Лонгвиль не печется о чести жены и своей собственной?
– Он уже не молод, чтобы размахивать шпагой. К тому же и он считает, что дело благополучно завершено. И так же считает герцог де Монбазон. Однако ни та, ни другая женщина не чувствуют себя удовлетворенными.
– И что же из этого следует?
– Если бы я только знала! Лонгвиль – в дальних краях, Бофор – в тюрьме, вокруг нет дворянина должного рода и знатности, который мог бы скрестить шпагу с моим сыном. Не сомневаюсь, что сын согласится уступить свое место на дуэли Морису де Колиньи, но кто выступит против него, защищая Монбазон?
– Но я полагала, что эдикты покойного короля относительно дуэлей по-прежнему действуют. Или королева-регентша их отменила?
– Нет, конечно, нет. Потому-то мне и необходимо срочно ехать в Париж. Если, на наше несчастье, Монбазон найдет себе достойную замену, я думаю, только я одна способна склонить королеву к снисхождению.
– А кардинал Мазарини? Королева к нему прислушивается, не так ли?
– На мой взгляд, даже слишком. Вы правы, при необходимости можно будет попробовать постучаться и в эту дверь. Он сейчас находится в прекрасном расположении духа, избавившись от старых друзей Ее Величества. Надеюсь, вы возвращаетесь вместе со мной в Париж? Моя дочь уже уехала, она только что приказала подать ее карету.
Изабель сразу же почувствовала себя значительно лучше. Одна только мысль, что ей предстоит дорога с ведьмой в герцогской короне, сумевшей нанести ей такую рану, приводила ее в ужас. Но утренний разговор имел и положительные стороны: Анна-Женевьева сбросила маску, Изабель теперь точно знала, с кем имеет дело – кузина была ее врагом, и обманываться на ее счет не стоило.
Будь она старше, опытнее, искушеннее в словесных баталиях, которые практиковали между собой светские дамы, она бы задалась вопросом: что подвигло госпожу де Лонгвиль – отныне и навсегда Изабель будет называть кузину только так – с такой поспешностью прибежать к ней и раскрыть все закулисные тайны? Но ей было всего шестнадцать, и она не так часто сталкивалась с коварными и расчетливыми людьми. Жаль только, что поездка в Париж будет всего-навсего небольшой отсрочкой.
– Мы приедем, и она уже будет дома, – словно бы размышляя вслух, проговорила Изабель.
– Нет, Анна-Женевьева поедет в свой особняк[20], она хочет быть поближе к королеве, чтобы иметь возможность действовать.
Изабель едва сдержала слезы радости.
Париж с восторгом чествовал победителя при Рокруа. Обожание изливалось буквально на каждом шагу: стоило герцогу Энгиенскому появиться – и его приветствовали восторженными рукоплесканиями. Овацию ему устроили и во время крещения сына, которого он наконец отважился увидеть. Сын оказался славным младенцем со светлыми волосиками на голове, у него не было никаких признаков отсталости, и, к величайшему удивлению Энгиена, он сразу его полюбил, это дитя.