Крестили мальчика в Лувре. Бабушка, принцесса де Конде, стала его крестной матерью, а кардинал Мазарини – крестным отцом. Его пригласили, чтобы сделать приятное королеве, ожидая и в будущем от нее благосклонности, так как история с потерянными и найденными письмами еще не была закончена.
Энгиен уступил мольбам Мориса де Колиньи, который публично был объявлен любовником госпожи де Лонгвиль, и согласился, чтобы тот представлял его на дуэли. Оставалось только найти противника достойного ранга. Им оказался герцог де Гиз, последний обломок «Высокомерных», спасенный герцогом Орлеанским от преследований кардинала Ришелье. А поскольку он был также любовником госпожи де Монбазон, о чем было широко известно, и поскольку с Варфоломеевской ночи давняя вражда разделяла Гизов и Колиньи, то невозможно было найти более подходящего противника.
Поединок должен был состояться двенадцатого декабря поздно вечером на Королевской площади с двумя секундантами, господами д’Эстрадом и де Бридье.
Когда Изабель узнала о дуэли, ее охватил ужас. На Королевской площади! На глазах у множества зрителей. Четыре искусных клинка! Кровь, смерть на поединке или на эшафоте, траур, слезы жен и детей, горе, которое не лечит время, подобное горю ее матери, так и оставшейся безутешной вдовой, дети, которые будут расти без отцов, словно мало было военных кампаний, начинавшихся каждой весной?
Волнение и боль Изабель были так велики, что накануне поединка, оказавшись лицом к лицу с кузиной, которая приехала к ним ужинать, как всегда лениво-небрежная и высокомерная, она не сумела сдержать себя. Побелев от гнева, Изабель бросила ей в лицо:
– Вам и в самом деле это понадобилось?
– Что «это»?
– Бойня, которая состоится завтра в честь ваших прекрасных глаз, чтобы убедить весь свет, что вы – непорочная супруга, чистая овечка, чью белоснежную шерстку посмели забрызгать грязью, хотя всему Парижу известно, что несчастный Колиньи – ваш любовник. Можно понять его желание принести себя в жертву вам, потому что он вас любит, но все остальные! Эстрад, Бридье, даже герцог де Гиз! Что они вам сделали, чтобы играть их жизнями?
– Вы сумасшедшая, право слово! – произнесла герцогиня де Лонгвиль с брезгливой гримасой. – Напоминаю, что противная сторона будет драться из-за Монбазон, которая этого недостойна, тут я с вами согласна. Но больше всего меня удивляет, что я слышу такие речи от дочери де Бутвиля. Ему было бы за вас стыдно.
– Я в этом не уверена! К моему величайшему сожалению, у меня не было времени узнать моего отца. Зато долгие годы я видела слезы матери. И если бы не безграничная доброта госпожи принцессы, я не знаю, что сталось бы с нами, со всеми его детьми…
– Довольно! Я устала слушать! Уберите от меня эту безмозглую! Извольте отправить ее в свою комнату. Не имею никакого желания ужинать в ее обществе.
Изабель повернулась к своей благодетельнице.
– Не берите на себя этот труд, госпожа принцесса, я знаю дорогу. И прошу вас простить меня, если доставила вам лишние неприятности. Но сдержаться я не могла.
Изабель сделала реверанс и оставила столовую. Возле лестницы наверх она приостановилась, подумав, не отправиться ли ей в сад к своему любимому фонтану, но в этот вечер было холодновато, и она поднялась к себе в комнату. В ее комнате в камине уже развели огонь, и он весело потрескивал, обнимая поленья. Изабель любила смотреть на его игру. Она взяла подушку и уселась возле камина на пол, подобрала ноги, обняла колени руками и стала смотреть на огонь. Ласковое тепло обволакивало ее, окутывало вместе с неожиданной, непривычной тишиной, которая была редкой гостьей в этом обширном доме, всегда переполненном людьми и суетой. И, конечно же, сквозняками…
Изабель еще не поняла, сожалеет ли она о своей выходке, которая ни на йоту не поколебала самоуверенности ее противницы – а как иначе можно было теперь называть кузину? Анна-Женевьева смотрела на завтрашний смертельный поединок как на почести, воздаваемые ее красоте, а вовсе не добродетели. Добродетель, пожалуй, потребовала бы меньше шума и внимания. Если Колиньи победит, она будет возвеличена. Если потерпит поражение, ее ореол героини романа засияет еще ярче, особенно если она украсит себя траурным бантом. При любом исходе о ней будут говорить, а поэты салона госпожи де Рамбуйе превознесут красавицу до небес. А если виновные поднимутся на эшафот, она поднимется еще выше.