Все чаще звучали требования отставки Мазарини, и дело доходило до того, что некоторые смельчаки без малейшего стеснения забрасывали грязью и Анну Австрийскую. Ни королева, ни первый министр не осмеливались показываться в городе. Народ, вкусивший радость бунта, не желал так скоро от нее отказываться. К тому же не за горами была зима с холодом, нищетой и болезнями.
Принц де Конде понял, что одними речами больше не обойдешься. Оставался один выход, и он был отвратителен: принудить парижан к повиновению силой, осадить город, отрезав доступ к нему продовольствия. Но сначала надо было вывезти из столицы короля, королеву, Мазарини и их близкое окружение. И сделать это следовало тайно в то время, как к Парижу будут стягиваться войска.
Для тайного отъезда, который можно было бы назвать бегством, выбрали ночь Волхвов, с пятого на шестое января, о чем знали немногие. Вечер прошел в традиционных развлечениях: ужин, шутки, оживление, шум. Вскоре в Пале-Рояле все стихло – его обитатели легли спать. А в три часа утра во Двор съехались кареты и всадники. Анна Австрийская с двумя сыновьями и Мазарини ожидали отъезда в зале Совета. Принцесса Шарлотта попросила разрешения войти в зал с невесткой, вместе с маленьким герцогом Энгиенским на руках кормилицы, и госпожой де Шатильон. Королева с радостью встретила свою близкую подругу и усадила рядом с собой.
– А госпожа де Лонгвиль разве не отправляется вместе с вами?
– Она решила остаться. Беременность доставляет ей много неприятностей, и она боится простудиться. Но со мной мой зять, младший сын де Конти и мадам де Шатильон.
– Ну что ж… Милости просим, герцогиня, – обратилась королева к Изабель и протянула ей руку, которую та поцеловала и заняла место возле Клер-Клеманс.
Радости это не доставило ни той, ни другой, но что делать – в трудных обстоятельствах приходится смиряться, а Изабель инстинктивно чувствовала, что безумие, охватившее Париж, может стать началом других, еще более страшных событий…
Вскоре к собравшимся присоединились канцлер и государственный секретарь. Когда королевская семья и все отъезжающие вместе с королевой рассаживались по каретам, появились принц Гастон Орлеанский с дочерью, оба заметно недовольные. Мадемуазель пригласили занять место в карете королевы, и она захотела сесть на место в глубине кареты, уже занятое Шарлоттой де Конде. Королева, явно недовольная, предложила ей другое. Мадемуазель, не имея права отказаться, не удержалась от язвительной реплики и сказала сладеньким голосом:
– Вы, конечно, правы, Ваше Величество, молодые должны уступать место старикам.
Наконец кареты тронулись, направляясь к замку Сен-Жермен – ближайшей королевской резиденции за стенами города. Когда два часа спустя они туда прибыли, то выяснилось, что замок не готов к приему беженцев. В замке оказалось только четыре походные кровати, да и те заранее были тайно отправлены Мазарини: для короля, для королевы, для Месье – дяди короля и еще одна – для него самого! Покои замка были практически пусты. По обычаю, как только двор покидал замок, следом увозили и мебель. Спешно был разведен огонь в каминах и принесена солома, чтобы все прибывшие могли хоть немного отдохнуть. Солома стала дороже золота. Но семейству Конде не пришлось испытать неудобства – рядом с замком у них был собственный особняк, и, как только рассвело, все они смогли в нем расположиться. Принц де Конде приступил к осуществлению заранее продуманного плана: было решено выставить на дорогах заставы, а между ними поместить подвижные отряды, которые поддерживала бы кавалерия под командованием Гаспара де Шатильона. Конде намеревался перекрыть одну за другой все дороги к Парижу, по которым обычно подвозили в столицу продовольствие. Свой долг принц принялся выполнять с каким-то ожесточенным неистовством.
Спустя два дня после прибытия в Сен-Жермен Шарлотта де Конде, заливаясь слезами, приникла к коленям королевы, прося, чтобы ее заключили в тюрьму.
– За что, о Господи?!
– За то, что родила на свет недостойных детей и приняла не менее недостойного зятя. Этой ночью мой младший сын де Конти и зять герцог де Лонгвиль тайно покинули особняк и отправились в Париж, чтобы быть рядом со своей сестрой и супругой. Оказывается, моя дочь не только не страдает от недугов, но объявила себя сторонницей мятежников, и более того – она желает стать их вдохновительницей! Я, Ваше Величество, обесчещена!