– Вам не в чем себя винить, принцесса. Разве не вы дали жизнь победителю при Рокруа и во множестве других сражений? Горстке мятежников не устоять против нашего героя!
Узнав новость, принц Людовик де Конде впал в такую ярость, что никто не отваживался к нему приблизиться. Разбив все, что только можно было разбить, он ринулся к юному королю, рядом с которым находился и Мазарини. Де Конде поздоровался положенным поклоном и тут заметил на спинке одного из кресел маленькую обезьянку. Ей он поклонился еще ниже и произнес издевательским тоном:
– Привет и главнокомандующему парижан!
Обезьянка и в самом деле чем-то напоминала его нескладного младшего брата, над которым сейчас посмеялся Конде.
В конце января Париж был почти полностью отрезан от остальной страны. Свободной оставалась только дорога на Шарантон. Ведущий туда мост и сам город все еще были в руках мятежников. Конде решил атаковать.
Понимая, какая опасность грозит городу, парижане собрались на Королевской площади, решив двинуться в поход и защитить единственную артерию, связывающую их с внешним миром. Было их двадцать тысяч человек. Однако когда они добрались до деревни Пикпюс, их было всего двенадцать тысяч. Да и эти храбрецы, которые все же добрались до поля сражения, бросились врассыпную, едва завидев королевскую армию. А в это время господин де Кланё, наместник Шарантона, с отрядом перебежчиков пытался сопротивляться бешеной атаке, которую вел против них Гаспар де Колиньи. Де Кланё, правда, не питал особых надежд на успех – в прошлом он был солдатом Конде и знал, с кем имеет дело. Сопротивление мятежников было сломлено, пуповина, еще питающая Париж, перерезана.
Людовик Конде примчался из Венсена, чтобы распорядиться победой, и увидел, как четыре человека несут носилки, на которых лежал Шатильон, у него был сломан позвоночник, проткнут живот, но он был еще жив. Людовик замер, потрясенный, слезы брызнули у него из глаз, он распорядился, чтобы раненого как можно бережнее доставили в Венсенский замок, и, чтобы быть уверенным, что его понесут осторожно, сам взялся за носилки. Он не замедлил послать вестового к жене Шатильона в Сен-Жермен.
Изабель примчалась верхом – от кареты она отказалась, слишком медленно она ехала бы. Ее муж лежал на кровати в одной из нижних спален замка. Она опустилась на колени возле кровати и, плача, смотрела на мужа.
– Сердце мое, – прошептала она и взяла его руку в свои, ту самую руку, на которой по-прежнему красовалась голубая подвязка.
Умирающий приоткрыл глаза, узнал жену, и слеза скатилась по его искаженному болью лицу.
– Какая же вы красавица, дружочек мой! Как я мог… хоть на секунду… предпочесть… какие-то иные узы… а не ваши… Я прошу… у вас… за это… прощения…
Раненый сделал неимоверное усилие, пытаясь снять злополучный бант, но тут рука, держащая нож, помогла ему – разрезала подвязку и бросила на пол. Изабель увидела своего брата, он стоял рядом с ней.
Утомленный усилием, Гаспар закрыл глаза, Франсуа ласково помог Изабель подняться, обнял ее и баюкал, пока рыдания ее не стали глуше.
– Я с вами, Изабель, и буду всегда рядом с вами, когда вам это будет нужно. Идите и отдохните немного. Вы вся дрожите.
– Это… от холода. Нет, я хочу остаться рядом с ним до конца… Я хочу, чтобы он узнал, что я жду ребенка…
– И вы прискакали сюда на лошади? Но это же безумие! Сколько же месяцев?
– Четыре. Вы же знаете, я крепкая!
Гаспар умер на следующий день после нескончаемых мучений, которые он испытывал ежесекундно. Изабель не отходила от него ни на шаг.
Весть о его смерти погрузила в траур весь королевский двор. Ее Величество распорядилась похоронить Гаспара де Колиньи в аббатстве Сен-Дени. Она сочла, что герой достоин покоиться в базилике, где покоились до этого только короли и принцы Франции.
Девятнадцатого числа состоялись торжественные похороны, на которых присутствовали король, королева, Мазарини и все придворные, которые нашли себе прибежище в Сен-Жермене. Панихиду служил приор аббатства, а надгробное слово после службы произнес отец Фор, епископ Амьенский и духовник королевы. После надгробного слова тело Гаспара опустили в крипту, где он был погребен возле одного из опорных столбов.
Изабель в черной вуали была безупречна, из-за чего на нее косились: легкий беспорядок в одежде вдовы считался хорошим тоном. Но о ее горе куда красноречивее говорили слезы, которые струились и струились по ее лицу. Горе Изабель было искренним, несмотря на раны, нанесенные ее самолюбию. Она любила мужа сильнее, чем полагала сама, и его смерть стала для нее жестоким ударом.