Кровавая оргия фашистских выродков в Дуброве продолжалась. Бандиты зашли в дом, где жила семья Юровых. Тут жили пять человек. Родители и две дочери. Одна из них имела грудного ребенка. Всех их фашистские ублюдки расстреляли, а дом подожгли. Фашисты знали, что жители деревни все находились в домах. На улице температура составляла до 30 градусов. Люди не чувствовали за собой никакой вины, все оставались на месте. Палачи никого не опасаясь хладнокровно заходили в дом и расстреливали людей. Об этом тяжело писать и читать. Но это надо делать. Мы должны вечно помнить, что в жизни было такое. Человеческий рассудок померк. Происходило расчеловечивание человека.
Теперешний житель поселка Идрица, родился и жил в деревне Дуброво. Александр Синицын вспоминает: «…мне было тогда девять лет. Когда фашисты начали обстреливать деревню, вся наша семья была дома. Дедушка — Трофим Фролович настаивал на том, чтобы мы с мамой бежали в лес. Мы вышли во двор и хотели бежать. Но в это время мама была ранена в спину. Дедушка увел нас в дом. Через некоторое время к нам пришли шесть человек. Среди них была женщина, говорившая по русски. Потом все они вышли, но тут же двое из них снова вернулись. Гитлеровцы зажгли к тому времени наш том. Горела крыша. Враги приказали нам выйти в коридор. Все были испуганы, плакали, просили не расстреливать нас. С нами в коридоре остался один из гитлеровцев, второй вышел. Он построил пять человек в ряд. Раненая мама крепилась, старалась устоять на ногах. Она не думала о себе, мама во чтобы ни стало, хотела сохранить мне жизнь. Я стоял рядом с ней у дверей, ведущих из коридора в дом. В одно мгновение мама рывком открыла дверь и толкнула меня. Я тут же забился под кровать. В коридоре раздалась стрельба из автомата. Фашист расстреливал моих самых близких людей. Невозможно передать словами, что я чувствовал в тот момент. Но вот стрельба прекратилась и убийца из коридора вошел в дом. Из-под кровати я видел только ноги, обутые в сапоги. Вот они приблизились к кровати, под которой я сидел, а затем отошел дальше. Фашист выстрелил по окнам, потом подошел к кровати, стоящей у противоположной стороны, заглянул и… вышел. Немного погодя, вышел и я в коридор. Там лежали убитые. Струйки крови растекались по полу. Я присел возле мамы, у ее изголовья. Ее открытые и такие родные глаза были безучастны ко всему. Я звал ее, но она не отозвалась, бабушка тоже не ответила, не протянула ко мне свои натруженные руки, не положила их на мою голову. Дедушка был смертельно ранен, но был еще в сознании и с моей помощью выбрался во двор.
Я видел, как горят многие дома нашей деревни, слышал стрельбу, как ревели коровы. Дым окутал всю деревню. Через несколько минут наш дом весь был объят пламенем. Никто не гасил пожара, никто не кричал, не просил помощи у окружающих.
В это время мимо нашего дома в сторону леса бежали две женщины, они позвали с собой и меня. Я очень хотел увести Трофима Фроловича, но он не мог двигаться. Плача от бессилия и горя, я убегал по заснеженному огороду, к лесу. Бежать по глубокому снегу было очень трудно».
Кровавый разгул продолжался. Убийца зашел в дом вдовы Матрены Ивановны Юриной. Она жила с четырьмя детьми от четырех до десяти лет. Тут в то время находилось двое детей, однофамильца Максима Даниловича Юрина. Душегуб хладнокровно их расстрелял, а дом поджег. Пятнадцатилетнюю Лелю Гаврикову фашисты штыками втолкнули в свой горящий дом.
Из воспоминаний Агеенковой (Юриной) Александры Даниловны: «…Обстреливали деревню из пулеметов… все выносили вещи. Выносила и я свои, в том числе, гармонь Вани — брата. Один фашист, стоящий поблизости сказал: «…не нужно ничего выносить, вам ничего не потребуется». Александра Даниловна: «…это уже был приговор для всех нас… Наша семья — мать, отец, двадцатилетняя сестра Марфа и десятилетний племянник Вова были дома. Увидев, что фашисты зажигают дома односельчан, отец пошел к хлеву, чтобы выпустить скот — корову, поросят. Но один из фашистов выстрелил в него. Отец был ранен. Мы перевязали ему рану. Эссесовцы подожгли наш дом. Отец пренебрегая опасностью, вышел из дома на дорогу и был убит. Выбрав момент наша семья, а также Софья Юрьевна с детьми и другие соседи побежали до бани Юриновых и спрятались за нее. Всего там оказалось двенадцать человек. Фашисты окружили нас. Направив на нас автоматы, они вывели нас из «укрытия» к уже охваченному пламенем дому Юриных. От испуга плакали дети и взрослые. Наша мама и Софья Юрьевна умоляли карателей пощадить детей, но убийцы стали загонять всех нас в коридор, горящего дома Юриновых. Плачущая мама тянулась к каждому из нас, стараясь заслонить от смерти. Софьи стояла в окружении своих детей. При нас остался один из палачей с пистолетом в руке. Он приказал нам стать в ряд. Первой у двери, ведущей на дорогу стояла Софья с детьми. Она была убита первой. Я стояла крайней у двери, ведущей во двор. Я незаметно ее приоткрыла и выбежала во двор. Там лежала солома. Я спряталась в нее. А из коридора доносились крики отчаяния. Раздавались выстрелы из пистолета и каждый отзывался в сердце, с каждым — реже голоса кричащих. Вот оборвался последний крик. Наступила тишина. Время шло. Дом и строения Юриных разгорались все больше. Загорелась солома, под которой я лежала. На моей голове загорелся платок. Я покинула свое убежище и вышла в огород. По заснеженному огороду стала пробираться к лесу…»