змешается наш госпиталь. Сейчас там нет раненых. Через несколько домов мы повернули в калитку дома. Теперь мы оказались у небольшого палисадника. Как и везде, в нашем доме, не горел свет. Партизаны разговаривал и между собой вполголоса. Нас встретила бабушка, ласково поздоровалась. Я понял, что нас встречала хозяйка дома. Уже по дороге в дом кто-то из командиров сообщил хозяйке, что с нами пришли три новых товарища и они будут ужинать со всеми. Хозяйка доброжелательно сказала, что она заждалась нас с задания, и очень рада, что все вернулись. Она осведомилась у командира, все ли здоровы, нет ли раненых. Получив успокаивающий ответ, она сказала, что ужин ждет нас. Она сказала, что выполнила их заказ и сготовила ужин и на вновь прибывших. «Ага, о нас, значит, уже знали, хозяйку осведомили, уходя из отряда», — подумал я. Мы с Шурой Дядиным расквартированы были в доме, где располагался командир взвода Кондратьев. Леша Шемелев расквартирован был в доме, где находилось другое отделение. Там же мы и питались с сегодняшнего ужина. Мне повезло. Я оказался именно в том отделении, где у меня было больше друзей. Здесь были Денис Федотов, Иван Морозов. Здесь был даже Саша Поздняков. Правда, с ним у меня сложились такие отношения, которые не называются приятельскими. Видимо, он сразу решил не допускать панибратства. Он считал, что его нескрываемая дружба отразится на его авторитете. Он пулеметчик отделения. А эта категория превелигированных партизан. Как бы там ни было, но у нас не сложилось приятельских отношений с Поздняковым. По всей вероятности, сказывался наш возраст. А в этом возрасте разница в три года — дело великое. Но вначале я расскажу об ужине. В первый ужин ложка, захваченная из дому была мною использована. Ужин был праздничный, благодаря стараниям нашей хозяйки. Даже, я бы сказал не каждый ужин у матери в обычный день был такой. Я удивился обилию мяса. Это уже не зависело от гостеприимства хозяйки. Тут постарались товарищи. Не обошлось без помощи старшины отряда. На второе блюдо была картошка с большим куском мяса и с подливой, надо сказать отличной. Кончился ужин хорошей кружкой молока. В партизанском крае коровы были сохранены у всех хозяев. После ужина мы всем отделением пошли ночевать в сарай (по белоруски — пуня). Спали на сене. Лучшего отдыха и желать было нельзя. На второй день мы завтракали опять вместе. Познакомились с семьей хозяйки. С ней жила дочь с мальчиком, лет восьми. Дочь во время войны с фашистами, приехала из города Витебска. Мальчик был хороший, вежливый и бойкий. Он громко для всех объявил, что его зовут Витей, а его фамилия Вечерский. И еще раз в заключение он заявил, что он — Витя Вечерский. После завтрака на второй день мы, новенькие, в сопровождении командира взвода Кондратьева пошли в штаб отряда для знакомства с командиром отряда. И вот мы подходим к дому, где размещается штаб отряда. Это был обычный дом, или хата, по белорусски. Это типичное строение, состоит из единственной, просторной комнаты. Одна четверть этой комнаты занимает не менее просторная печь. Дом имел сени. Тоже просторное помещение, несколько уступающее жилой комнате. В летнее время сени служат местом отдыха. Мы вошли в комнату. За столом, стоящим почти в центре комнаты, сидел человек, худощавый, крупный, видимо, высокий, с продолговатым лицом. Он внимательно смотрел на нас, когда мы входили в штаб. Нам разрешили присесть. Мы поздоровались и сели на скамью. Кондратьев доложил командиру о нас. В конце рассказа о нас, он добавил, к моему неудовольствию, что при расставании больше всех плакала о сыне мать Вавилова. При этом Кондратьев кивком головы показал на меня. Командир отряда переспросил мою фамилию. У меня забилось сердце. Мне казалось, что сейчас командир выскажет сомнение в целесообразности зачисления именно меня в отряд. Во всяком случае, казалось мне, выскажет мне свои упреки, до чего, мол, дожился Вавилов, что о нем плакала мать больше всех. Словом, я стушевался. Командир помолчал несколько минут и, к моему удовольствию, начал говорить, обращаясь к нам, новичкам. К счастью, он не стал заострять внимание на то, о ком плакала больше мать. Он стал характеризовать нашу будущую жизнь. Говорил о будущих боях с фашистами, которые могут начаться в любой час, о трудностях, ожидающих нас впереди. В конце беседы командир спросил нас всех сразу: — «Как вы поступите, если я прикажу кому-нибудь из вас поползти одному на железнодорожное полотно и заминировать его?». На этот вопрос первым тотчас ответил Шура Лядин. Он сказал: — «Если поползешь ты, то поползу и я!» Этот ответ покоробил меня и я сжался от досады. Меня удивило обращение Дядина к командиру на «ты». У меня пронеслось в памяти обращение в школе к учителю. И поэтому такое обращение резануло мне ухо. Тем более за Дядиным подобного не водилось. Возможно, он это сделал исходя из ложного понимания своей значимости. Но Степан Логинович не обратил внимания на форму обращения к нему. Видимо, он не хотел ставить Дядина в неловкое положение. В конце концов, отряд — это не школа. Потом сам, мол, присмотрится к форме обращения к командирам. Командир повторил свои вопрос, немного конкретизировал его. Он спросил: «А как ты поступишь, — теперь уже обращаясь конкретно к Дядину, когда я сам не поползу на полотно, а прикажу тебе ползти туда одному?».