Фоменко, видя мое состояние, заговорил со мной. Он спросил: командир отряда у себя? Нам нечего было играть. Командир отряда знает, что штаб соседнего отряда находится именно в этом доме. Хотя строго говоря, я опять нарушил обязанности часового, вступив в разговор с посторонним. И я опять подумал про себя: «А какой же это посторонний, если он командир отряда?». Словом, я был сбит с толку случившимся. Фоменко прошел в штаб отряда, а я раздумывал о том, что нужно было бы предпринять, если бы я был молодцеватым партизаном? Во всяком случае я приблизился к окну дома, где находился наш штаб и стал прислушиваться, как заговорщик к тому, что происходит в штабе. К моему удовлетворению, я услышал веселый разговор между двумя людьми. Словом, я окончательно растерялся. И стал думать о своем глупейшем положении, в которое я попал. В шутку про себя я подумал: «Хоть убегай с поста, лишь бы не быть посмешищем отряда». Вскоре из штаба вышло два человека: Иванов и Фоменко. Два командира отряда. Они разговаривали о своем. Но мне показалось, что увидев меня, они переглянулись и слегка улыбнулись одновременно. Я подождал пока командиры ушли подальше от штаба и с горя подошел ближе к стенгазете «Боевой листок» и стал ее читать. Из нее я узнал, что Ширяков Григорий, мой сосед, приехал в свою родную деревню Байкино во время войны, беженец из-под Ленинграда вместе со своим отделением, которым командовал, на прошлой неделе подорвал фашистский поезд и спустил его под откос. Эшелон шел на фронт. Он был загружен живой силой и техникой. И об этом пишется так, как будто привезли воз дров из леса. И это о моем соседе. Я просто не знал, что происходит вокруг моего отделения. В нашем отряде в третьем взводе творится такое, что раньше об этом в кино показывали, а сейчас сообщают в «Боевом листке», и узнают о событии единицы. Кроме постовых, стоящих возле штаба, никто эти газеты и не читает. Вскоре закончилось время моего караула и наряд полностью закончил свои обязанности. Не знал я, что Фоменко приезжал к нашему командиру для того, чтобы согласовать совместные действия при выполнении предстоящего в ближайшее время задания. Кончив караульную службу, я вновь впал в полосу безделья и тоски. Для меня было это несносно. Читать было нечего. Разговоры и мелкие дела взрослых были не интересны для меня. Вне всякого сомнения, партизанский отряд мало приспособлен для мальчишек. Единственным занятием было чтение немецких оккупационных газет на русском языке. Иногда здесь печатались остроумные рассказики, напечатанные русскими эмигрантами несколько десятилетий назад и сейчас грубо приспособленные к времени оккупации России. Иногда печатались подборки поговорок и пословиц, примет погоды и прочих общечеловеческих истин. Газеты часто приносили партизаны, громившие волостные управы и забиравшие в качестве трофеев эти поделки. Всем нам нравилась фашистская характеристика облика советского партизана, напечатанная в фашистской газете. Многие носили выписки из этой статьи или вырезку статьи из газеты. Я даже помнил ее на память. Фашистская газета писала: «Красные партизаны это двуногое зверье… Таких партизан не надо гнать наганом или же заградительным пулеметом. Они сами ищут боя и каждый из них сам по себе политрук». Эта гитлеровская характеристика по душе пришлась нам всем. В первый день у всех у нас в отделении оказался день не занятый. Позавтракав, мы почти одновременно вышли во двор. Стояла теплая сентябрьская погода. Подождав, когда утренняя роса полностью испарилась, мы разлеглись во дворе на травке. Не успели мы полежать и полчаса, как к нам во двор вошел командир отряда. Я смотрел на то, как поведут себя старые партизаны, чтобы самому последовать их примеру. Мне было интересно, как среагируют партизаны на приход командира отряда. И был крайне шокирован тем, что последние никак не реагировали на его приход. Даже не поднялись с земли, на которой они лежали. Командир первым с нами поздоровался, ему ответили дружно, но не но военному. Командир быстро присоединился к нам. И повелась беседа, начатая еще до прихода командира. Я присутствовал на всей беседе. Постепенно сложилась непринужденная атмосфера. Никто ничего не спрашивал, не просил. Никто никому не обещал. Шел разговор, какой часто бывал у наших деревенских мужиков. Я напрасно опасался, что разговор коснется меня. Будь то плач моей матери в день моего ухода в партизаны или недавнего моего дежурства у штаба. Но, к моему удовольствию, в отряде такие разговоры не поощрялись и обо мне никто даже и не вспомнил. После такой встречи я почувствовал себя более увереннее в отряде.