Теперь нужно что-то предпринимать. Но командир взвода не знал обстановки. Он не знал, что предпринимать. Спустя несколько минут, когда выстрелы повторились, он приказал взводу занять круговую оборону. Вскоре в наш взвод прибежал связной штаба отряда. Он передал приказ командира отряда: противник ведет артиллерийскую подготовку. Готовиться к встрече пехоты фашистов. Одновременно связной передал приказ командиру Кондратьеву выделить одного бойца в качестве связного со штабом. Связным был определен Денис Федотов. Кондратьев подозвал меня к себе. Он в руках держал лопату. Обращаясь ко мне, он сказал: «Лопата одна. Все мы ею не успеем выкопать окопы. Возьми ее, хоть ты успеешь себе выкопать». Он указал на яблоню и сказал, что бы я там копал себе окоп, пока не началась атака гитлеровцев. Я не получил указания, как мне копать окоп. Но поскольку Кондратьев занялся другим делом, а я успел отойти к яблоне, стоящей чуть в стороне от расположения взвода я, чтобы не смешить ребят своим вопросом об окопе, решил копать его по своему соображению. В это время Кондратьев разъяснял нашей хозяйке, куда надо ей уходить. Он попросил мою мать помочь хозяйке управиться с маленькими детьми. Я же приступил к созданию своего окопа. Как впоследствии оказалось, выкопал я свое укрытие вдоль фронта наступающей вражеской пехоты. Впрочем я успел выкопать окоп, глубиной в два штыка. Стрелять из окопа было почти невозможно. В нем можно было только лежать, уткнувшись в землю носом. Враг перешел от пристрела целей к массированному ее обстрелу. Я, не ожидая указаний, растянулся в мелкой траншейке и больше не поднимал голову. Ложась в свою траншею, я увидел, как взвод располагался за бревнами, лежащими возле хлева. Потом, укладываясь поудобнее, скося глаза, я заметил, как командир взвода стал за угол хлева. Видимо, это он делал для удобства наблюдения. Я опустил голову на землю. Мне нечего было делать. Я начал считать секунды между выстрелами вражеской батареи и прилетом в наше расположение снарядов. Я соотносил скорость распространения звука и скорости прилета к нам снаряда. Я не мог взять в толк: вначале я слышал 3–4 хлопка, доносившиеся с деревни Гусино, потом считал до десяти и более. Позже слышал не долго вой снарядов и тут же взрыв серии снарядов. Я ломал голову над тем, что я слышал эти звуки в такой последовательности. Мои же школьные познания говорили о том, что снаряд должен быть прилететь ко мне раньше того, как я слышал выстрелы. Это меня как-то отвлекало. Хотя взрывы снарядов особенно ожидание его, парализовали мое сознание. Тогда всем организмом я почувствовал: страшное дело прицельный огонь из орудий. Я видел летающего «костыля». Он еще корректировал стрельбу из орудий. Я ждал его улета, заклинал, чтобы прекратился обстрел. У меня мелькали мысли о матери. Я не знал, успела она до обстрела деревни убежать с хозяйкой и ее детьми в лес. Залпы выстрелов орудий стали реже. Теперь я стал считать секунды и между залпами. После разрывов снарядов я стал слышать вполне ощутимо полет шмелей. В этом я был вполне убежден. Один такой «шмель» подлетел ко мне близко. Его шум прекратился после того, как возле моих ног упало «яблоко». Только теперь я сообразил, что «шмели» — это ни что иное, как осколки, а падение «яблок» — это падение тех же осколков. Как безобидно летает смерть. Наконец, долгожданная тишина наступила. Не надо было считать секунды полета снарядов, не нужно с ужасом ждать разрывов снарядов. Теперь я могу оглянуться назад и увидеть расположение взвода. Мне бросилось в глаза, как Шура Дядин набивал патронами диск от ручного пулемета Дегтярева. Морозов стрелял из пулемета в невидимую для меня цель. Потом я увидел, как в конце деревни появились всадники. На очереди Морозова кони среагировали мгновенно. Они, видимо, по команде своих хозяев, легли на землю. Впереди конницы уже бежали по деревне автоматчики. После прекращения разрывов снарядов, эти движения для меня казались детской игрой. Вначале я ничего не понимал. Дело в том, что я был не заметно для себя, оглушен взрывами снарядов. Для меня теперь бой с пулеметной и автоматной стрельбой казался, как немое кино. Во время кратковременного затишья я вдруг четко услышал писк стайки воробьев. Видимо, они перелетают с одного места в другое — решил я. Эти стайки воробьев стали пролетать все чаще. Но пулеметной стрельбы я по-прежнему не слышал. Но писк воробьев слышал отчетливо. Они пролетают надо мной, то немного снижаясь, то набирая высоту. Их пульсирующий полет постоянно слышался вблизи. «Разлетались!» — подумал я. У меня не было и признака сомнений в происхождении этих звуков. Но вдруг меня обожгла мысль: «Да не воробьи это разлетались, а автоматные пули». Удивившись своей догадке, я повернул голову в сторону своего взвода. Перед моим взором предстала такая картина. Командир взвода Кондратьев, как бы, играя с кем-то в прятки: он то прятался за угол, то высовывался из-за угла, держа перед собой автомат. Из автомата мигали огоньки. Я по прежнему не воспринимал звуков выстрелов. Их порог был ниже моего восприятия. Я стал осторожно присматриваться, куда стреляет Кондратьев. Вскоре я убедился, что он стреляет в меня. Это открытие испугало меня. Теперь я слышал звук его автомата. Он напоминал мне звук, издаваемый портянкой, когда ее рвут на куски. Не веря в то, что Кондратьев стреляет в меня, я посмотрел в противоположную сторону. Вот теперь-то я понял, что происходило вокруг меня. Почти рядом со мной, за углом соседнего дома высовывался и тут же прятался другой человек. Я попытался рассмотреть его. Это был фашист. Он также стрелял в меня. В действительности он меня не видел, а стрелял он в Кондратьева. Между Кондратьевым и фашистом происходило нечто дуэли. Когда я понял это, то от этого даже не испугался. Наоборот я обрадовался, что из-за меня Кондратьев жертвовал собой. Я как можно осторожнее повернулся, чтобы не размахивать винтовкой, а подтянул ее к своему плечу. В это время я заметил, что Кондратьев продолжал махать рукой, как бы зовя кого-то к себе. Теперь стало ясно, что звал то он меня, стреляя в фашиста. Я знал теперь, что побежать к Кондратьеву я смогу после того, как убью фашиста. Крик Кондратьева я не слышал. Вначале обстрела деревни Авинищи я был контужен, разорвавшимся снарядом в двух метрах позади меня. Многое происходящее вокруг меня я не понимал. Я подтянул приклад винтовки к своему плечу. Не прижимая его плотно, снял затвор винтовки с предохранителя, прижал приклад к плечу и выстрелил в верхнюю часть тела. Мой выстрел для фашиста был неожиданным. Он выронил автомат, словно потерял к нему интерес. Убедившись в том, что фашист не поднимается я посмотрел на Кондратьева. Теперь он не звал меня к себе. Словно и он потерял ко мне интерес. Теперь он показывал мне рукой в сторону другого конца дома.