На мне не было ни пояса, ни нагана.
* * *
- Черт дери! Извольте воевать с большевиками, когда в каждом...
Рыжеусый поручик сидел на "Максимке". В ногах у него уже догорела свеча. Солдаты все еще спали.
Но вот пламя свечи упало набок и тревожно забилось. На уровне пола, в дверях, вдруг с вихрем распахнувшихся, выросла чья-то голова в густой папахе из заячьего меха.
- Здравия желаю, господин полковник!
- Слушайте!
Очевидно, полковник встал на носки,- голова его поднялась над уровнем пола.
- Вы студент?
Привстал и рыжеусый поручик.
- Так точно!
- Путеец?
- Так точно!
- Практикантом ездили?
- Раза три приходилось!
- Отлично! Отправляйтесь немедленно к командиру полка и заявитесь.
- Но, господин полковник, я давно уж... Но заячья папаха полковника уже качнулась за дверью.
- Не можем стоять, поручик! Промедление смерти подобно! Как-нибудь, а ехать нужно! - из темноты прогудел его голос.
- Значит, вы едете?
- Едем.
- Прощайте! Я должен поджидать своих!
И, все еще шатаясь, я медленно пошел к вокзалу.
Над вокзалом тянулась узкая полоска зимней зари.
Последний путь, по счету четвертый, находился далеко от вокзала.
Утро долго не прояснялось, и корниловцы, бродившие около эшелона, казались мне серыми пятнами.
Вдоль вагонов, по песку, присыпанному мелким снегом, текло утро. Оно переползало через пустые поезда, угрюмо стоявшие на первом, втором и третьем путях; в желтых снежных полях за путями расползалось, сгребая тени из-под круглых, как курганы, сугробов. Низко в небе, цепляясь за голые ветви лип возле станции, висели рыжие тучи.
На платформах было пусто. Около дверей валялась брошенная шинель. В зале 3-го класса, обвешанном плакатами ОСВАГа, лежали солдаты. Над дверью качалась электрическая лампочка. Лампочка горела, но уже не светила.
Среди тифозных, ближайшим к дверям, лежал поручик Бобрик.
Поручик Бобрик все еще бредил.
...Уже не серое - желтое ползло над шинелью в дверях утро. Пробежавший ветер открыл дверь. Побежал вдоль платформы. За платформой стояли поезда. Паровоз корни-ловского эшелона уже дымил, и уже не бродили - бегали возле красных теплушек солдаты.
И вот через шинель в дверях - утру навстречу - пополз на платформу поручик Бобрик.
...Пути и еще пути.
Очевидно, поручик Бобрик не видел поезда, около которого суетились корниловцы. Поручик Бобрик, очевидно, ничего не видел: ему на самые брови сполз козырек бело-черной фуражки.
Пути и еще пути...
- Эй, сюда! - крикнул я хрипло.
Прошел железнодорожник. Скрылся. Прошел солдат.
- ...твою мать! Холодно! - скрылся...
- Эй, сюда!
Мелкий снег побежал по доскам платформы. Замел следы солдата и железнодорожника.
Добравшись до четвертых путей, поручик Бобрик медленно опустился на бок, потом опрокинулся на спину, дернулся и замер.
...Падал снег. Снежинка, прилипшая к губам поручика Бобрика, не таяла. Не таяла и снежинка на его ресницах.
По рельсам, на которых лежал поручик Бобрик, медленно шел поезд. Паровоз вел рыжеусый поручик. Я видел, как поручик задергал плечами и перегнулся вперед.
Потом он вновь выпрямился.
...И поезд прошел.
Мороз крепчал. Я лежал в уборной. Там было теплее. К полдню на квадратное окно уборной легли лучи солнца. Потом на стекло набежал оранжевый дым.
Я вышел на платформу.
К Славянску подошел эшелон с курскими беженцами.
- Господин поручик! Господин поручик!
- Лехин?
За Лехиным, размахивая котелком, бежал Едоков.
* * *
- И шумели ж мы, господин поручик! - рассказывал Едоков.- Господин капитан нас даже пристрелить грозились. Если б знать, так разве допустили б до этого. Что-о быков! И сахар продал - все! Известное дело, один мешок мы припрятали, а как же!
- Да ты по порядку!
Наконец Лехин рассказал мне о происшедшем.
Когда в Лимане меня отвели в теплушку к корниловцам, капитан-первопоходник отцепил от эшелона нашу теплушку. Он ждал мясников, которым продал волов, и лабазников, которым продал сахар.
- Уж такой человек... несговорчивый! - вставил Едоков.
- Спекулянт! - пробасил Акимов.
- А кто же, ядри его корень!
Лехин выгребал ногою навоз из теплушки.
К вечеру того же дня, с поездом, нагруженным снарядами, мы двинулись на Бахмут, где, по полученным сведениям, стояла хозяйственная часть нашего полка. Через два дня, вместе с нею, мы были в Харцызске, где и дождались нашего полка, который, оставив линии Южной железной дороги, пошел по Ростовскому направлению. К Ростову стягивалась и вся Добровольческая армия, во избежание, как говорилось в полку, разрыва фронта между Донским корпусом и нами.