Многочисленные корреспонденты уделили сражению соответствующее внимание, публикуя статьи в различных, в том числе и иностранных, газетах. Их перепечатывали и цитировали, действиями Особой бригады восхищались, критиковали и ставили в пример, как развитие нового витка военного оборонительного искусства с сохранением инициативы и искусным маневрированием небольших конных масс. Со мной беседовали Немирович-Данченко из «Нового времени», Шаховский из «Московских ведомостей» и Георгиевич из «Русского мира». Мак-Гахан одновременно представлял британскую «Дэйли Ньюс» и американскую «Нью Йорк Геральд», а Де Вестин французскую «Фигаро». Всех их с новой силой интересовал вопрос, кто же такой Михаил Соколов, каков его боевой путь, как он так быстро успел выдвинуться, какие отношения связывают его с цесаревичем и что же это такое, непобедимая Особая бригада, которая сумела остановить самого Осман-пашу, уступая ему в численности в четыре раза. Вдобавок, Немирович-Данченко часто беседовал с болгарами и от них узнал, как они меня называют. С его легкой руки в газетах массово разошлось имя Черного генерала.
Забавно было читать о том, как «Черный генерал возглавил Особую бригаду и не позволил Осман-паше прорваться к Плевне, а гусары Смерти вновь доказали всему миру, что их невозможно победить». В статьях писали и о моем ранении, храбрости, умелом командовании и всем прочим, что полагается упоминать в подобных случаях. Не забыли отдать долг памяти и болгарскому ополчению под командованием Бояна Златкова. Естественно, говорили и о донцах Зазерского, драгунах Ребиндера, кубанских казаках, артиллеристах Ломова и ракетчиках Гаховича. Последним уделили меньше всего внимания, так как по моему приказу офицеры в разговорах старались преуменьшить значение ракет.
Я не страдал наивностью и прекрасно понимал, что совсем скоро Европа захочет сделать себе аналогичное оружие, недаром же военные представители различных держав прибыли на Балканы. Расчет был на то, что если ракеты не хвалить, а ругать, то подобная хитрость позволит отвести от них внимание хоть на несколько месяцев, а может и год. В секретном же письме к цесаревичу я не поскупился на восторженные эпитеты о том, как на самом деле проявили себя ракеты, сам Гахович и его подразделение.
Совсем неожиданно я получил более сотни писем со всей России. Писали студенты, впечатлительные барышни, предводители дворянства, представители интеллигенции и даже купцы. Общий посыл таких посланий сводился к благодарности за то, что мы сделали.
Несмотря на общественный восторг, нашлись и те, кто подкинул в бочку с медом ложку дегтя. И нашлись они среди русских генералов. Естественно, учитывая положение и род занятий, откровенно критиковать победу на Виде военные не могли чисто физически, но в интервью, которое дали Кнорринг, Вельяминов и Циммерман проскальзывали отчетливые нотки о том, что минувшее сражение фундаментального значения не имеет, война продолжается, и вообще, настоящего солдата украшает скромность, а ранняя слава — зло, которая может вскружить голову и оказать медвежью услугу. Сам я в полемику со старыми генералами не ввязывался. А в своих интервью делал акцент на том, что Особая бригада выполнила то, зачем ее формировали, проявила себя геройски, понесла большие потери, но в русской армии подобных подразделений хватает.
Кнорринга после случившегося отправили на заслуженную пенсию. Генерал оказался хитер и доказательно обвинить его в преступной халатности не получилось. У его бригады действительно не было патронов, да и разведка докладывала ему о возможном прорыве турков со стороны Гулянци, грозящем выходом во фланг. В общем, Кнорринг подстраховался и почти вышел сухим из воды, да и покровители у него имелись. Если бы не многочисленные возмущения в офицерской среде, да моя дружба с цесаревичем, еще неизвестно, как бы все в итоге обернулось. А так он покинул Дунайскую армию, а на его место назначили георгиевского кавалера, бывшего командира Волынского пехотного полка Родионова, получившего генерал-майора.
Рана моя под наблюдением доктора Кузьмина успешно зажила, оставив на память небольшой шрам, несколько ограничивающего подвижность руки. Софья Шувалова написала замечательное душевное письмо, в котором рассказала, как узнала о сражении на Виде из газет, и о том, что Особая бригада и гусары Смерти там прославились.