Когда концерт окончился, в неразберихе трое молодчиков выпрыгнули из "виллиса" и стали приближаться. Нина видела это краем глаза и не спешила уходить, отвечала на бесчисленные вопросы солдат, а сама краем глаза наблюдала, как приближаются эти трое.
Из вопросов самый основной, конечно, был: "А вы замужем?" Многие солдатики, впрочем, не вдаваясь в подробности русского языка, спрашивали: "А вы женаты?" – "Мой муж – военврач", – привычно отвечала Нина. "А детки есть?" – "Дочка, Леночка, ей десять лет". – "Ух ты! – восхищались солдаты. – А вам-то самой сколько лет?" – "Тридцать шесть".
В этом месте неизменно слышались крики недоверия. Один, мальчишка-пехотинец, даже рот раскрыл от изумления: "Да как же это может быть, да ведь моей мамке, вон, тридцать шесть!"
Трое офицеров отодвинули солдат – "давай-давай, ребята, разберись!" – и приблизились. Один, "усики", приблизился даже почти вплотную, так что посматривал на знаменитую поэтессу как бы свысока.
– А не хотите ли, Нина Борисовна, покататься на нашем "козлике" до банкета?
Откровенными модуляциями голоса парень, разумеется, задавал другой, более существенный вопрос. Противная кожа, вся в буграх, ему бы лучше бородку запустить, чем франтоватые усики. Ну да черт с ним.
– До банкета? – удивилась она. – А мне ничего не сказали о банкете.
Гадина, подумала она о себе, ты говоришь с ним так, что он понимает. Понимает, что не исключен положительный ответ на его "существенный вопрос".
– Как же, как же! – подрабатывает сбоку "чубчик". – Командование дает банкет выдающимся артистам. А пока что можно покататься часика два-три. Воздухом подышать!
– Мы вам покажем недавно захваченный командный бункер люфтваффе, – сказали "усики". Будто лейб-гусар, он предложил Нине руку.
Руку она не взяла, но прошла вперед к "виллису" и по дороге с улыбкой обернулась на офицеров. Заметила, что мордатый восхищенно хлопнул себя по ягодице.
Уже начинались сумерки, хотя в небе над лесом все еще блестели в лучах солнца петляющие и кувыркающиеся истребители. Начавшие шевелиться танки бередили и разбрызгивали весеннюю грязь, подминали пласты слежавшегося снега. "Студебеккеры" зажигали фары, в их свете шевелились сотни голов, постепенно выравниваясь в маршевые колонны. Светляками роились в складках оврага огоньки сигарет. Фронт, надвигаясь на пустынную местность, заселял ее своей хлопотливой жизнью, а потом уходил дальше, оставляя за собой несметные груды мусора и дерьма.
– Вот это машина! – сказал усатенький ухажер, хлопнув по плоскому капоту "виллиса", которого уже повсеместно в советской армии величали "козлом". – Знаете, мы их таскали по дну во время переправы через Днепр. Вытащишь на другом берегу, садись за руль, повернешь ключ – мотор немедленно заводится!
– Не преувеличиваете, капитан? – улыбнулась Нина.
И опять все, что они говорили друг другу, означало совсем другое. Нине уже становилось невмоготу от этой шифровки. Между тем все не ехали, ждали "чубчика", который куда-то побежал за чем-то существенно важным, скорее всего, за "горючим", и уж, конечно, не для "виллиса".
– Нина, – вдруг негромко позвал кто-то из толпы. Она прижала ладонь ко лбу, ей показалось, что голос пришел из прошлого. Или из будущего. Или еще откуда-нибудь сбоку. Но уж только не из этой толпы солдат. Не из артистической бригады. Не от какого-нибудь "просто знакомого". В сумерках уже нельзя было различить лиц.
– Кто зовет? – с вызовом крикнула она и отмахнула волосы со лба. Готова ко всему, даже к разочарованию!
Танковый прожектор на несколько мгновений осветил "виллис" и солдат вокруг, и в этом свете она увидела товарища своей тифлисской юности Сандро Певзнера. Боже, он и тогда-то был каким-то щемяще трогательным, а теперь, в мешковатой шинелишке с загнувшимися лейтенантскими погонами, стал истинным Чарли Чаплиным!
– Это я. Не узнаешь, Нина? – Этот его дивный, грузинско-еврейский акцент!
Забыв мгновенно о своих ухажерах, Нина обогнула "виллис" и направилась к нему, вглядываясь из-под руки, как будто в несусветное далёко.
– Имя! Фамилия! – крикнула она.
– Александр Певзнер, – пробормотал дурачок как будто бы в священном ужасе.
– Год рождения! Номер паспорта! – еще громче крикнула она и тут уже, не выдержав, завизжав от неслыханной радости, бросилась ему на шею.
– Певзнер! – хохотали сзади офицеры. – Ой, сдохнуть можно – Певзнер!
– Пойдем, пойдем, Сандро! – Она потянула его за отворот шинели, резко врезалась в толпу, полезла по какому-то откосу, по раскисшей глине. Хохоча, будто в юности, будто в те блаженные тифлисские дни, она тащила его куда-то, сама не знала куда, лишь бы подальше от тех офицериков с их "козлом". Фары разъезжающихся машин иногда ослепляли их, она оглядывалась и видела его ослепленное то ли фарами, то ли счастьем, вот именно, сомнамбулически счастливое, болтающееся, как у марионетки, лицо.
Через несколько минут они выбрались на посыпанную щебенкой дорогу и, успокоившись, пошли по ней, держась за руки, словно дети. Время от времени мимо проходили колонны грузовиков или танки, и тогда они отшатывались на обочину, и Нина прижималась к Сандро. Он рассказал ей, что работает (язык его, видно, не выговаривал слова "служу") в агитбригаде Первого Украинского фронта, то есть по специальности, художником, рисует вдохновляющие плакаты и карикатуры на врага, сотрудничает во фронтовой газете "Прямой наводкой!". Он слышал о ее несчастье и очень горевал:
– Поверь, Нина, я мало знал Савву, но он был для меня каким-то эталоном мужества, чести, понимаешь, каким-то был в моем воображении просто рыцарем.