Но этого Эйле придётся подождать. Она и так долго ждала; подождёт ещё немного – столько, сколько потребуется.
Во-первых, она сделает то, что обещала Бенджи и Роуэн – поможет делу Революции. Она найдёт путь к Железному Сердцу, если такой существует. Тогда и только тогда она позволит себе то, чего хочет больше всего, – личную месть.
Она убрала с лица прядь волос Крайер, более чем готовая покончить со всем этим, и именно тогда увидела татуировку.
Она был крошечная, однотонная. Десять цифр, выгравированных на коже Крайер иссиня-чёрными чернилами, каждая меньше ногтя. Эйла и раньше слышала об этих татуировках, но никогда не подходила достаточно близко к автому, чтобы увидеть их вживую.
Это был серийный номер модели Крайер. Первые шесть цифр обозначали её как Крайер из дома Эзода. Вторые четыре указывали год её создания. Это было ещё одним напоминанием о том, что существо, стоявшее перед Эйлой, облачённое в богатое, красивое платье и бродившее по ночам по утёсам, – это существо не человек.
Машинально Эйла провела большим пальцем по номеру. Мягкое, едва заметное прикосновение; но едва она осознала, что делает, как отстранилась и попыталась выдать это за чистую случайность. Она не смотрела в зеркало, не осмеливаясь проверить, заметила ли Крайер или нет.
Кожа Крайер оказалась теплее, чем могла подумать Эйла.
Тишину между ними нарушила Крайер.
– Ты когда-нибудь любила? – спросила она
– Да, – Эйла прикусила язык.
– На что это похоже?
Эйла думала не о любви, а о своём ожерелье. Единственное блестящее доказательство того, что когда-то, очень давно, она не была так одинока.
– Уже не помню, – ответила она наконец.
Она затянула последний шнурок и сделала шаг назад, подальше от зеркала, по-прежнему избегая взгляда Крайер.
Крайер не сдавалась:
– Какие ты испытывала ощущения? Это приятно или нет?
– Бывает по-разному.
– Значит, ты всё-таки что-то помнишь?
Да отстань ты от меня!
– Иногда мне становится лучше, когда я вспоминаю одну песню, – сказала Эйла. – Это я точно могу сказать.
– Песню? Я её слышала?
– Нет.
– Ты мне её не пела?
– Нет, миледи.
– Почему?
– Ну, это... – Эйла вздохнула, – очень личное.
Слуги редко произносили это слово. Ничто в их жизни не должно было оставаться тайной.
Крайер тихо и задумчиво хмыкнула:
– То есть… тебе нравится какая-то песня? Ты любишь музыку?
– Конечно.
Крайер повернулась лицом к Эйле. Почему-то в бальном платье она выглядела более устрашающе, чем в простой одежде – выше, свирепее, выпятив мускулы на руках. Не помогало и то, что она была накрашена – подведены глаза, на губах тёмное пятно. Она была похожа на чудовище из старых сказок – кровопийца, ведьма, красивая и смертоносная.
– Подойди сюда, – сказала Крайер и подошла к прикроватному столику.
Она открыла один из ящиков, что-то достала и резко бросила Эйле.
Эйла вздрогнула и едва успела поймать предмет, прежде чем тот ударил её по лицу. Когда она посмотрела на него, то увидела, что держит металлический ключ.
– В западном крыле есть музыкальный салон, – сказала Крайер. – Я иногда хожу туда, чтобы помузицировать.
Эйла уставилась на неё, затем на ключ в руках.
Это подарок?
У неё это не укладывалось в голове. Казалось невозможным, чтобы Крайер доверилась ей так скоро, с такой готовностью.
Если только... Если только она уже не хотела доверять ей. Если только не поэтому она сделала её своей служанкой.
От этой мысли у Эйлы что-то шевельнулось внутри, но она не знала, как на такое реагировать. Доверие? Доверие означало близость.
Доверие означало, что Эйле будет легче получить ответы.
Ключ был холодным, но увесистым.
– Стены там толстые, поэтому снаружи никто ничего не услышит. Тебе там не будут мешать. А теперь, – сказала Крайер, явно удовлетворённая потрясением, которое, должно быть, читалось у Эйлы на лице, – проводи меня в бальный зал.
7
Сегодня Крайер всё сделает по правилам.
Сегодня вечером её тайна останется в безопасности. Возможно, она Ущербная, и Столп Страсти разрушает её изнутри, но это никому не известно.
Крайер знала, что на бал прибудет несколько сотен гостей, поскольку многие приглашения написала сама, изучив длинные списки имён и связей. Все они собрались, чтобы отпраздновать её помолвку с Киноком, толпились от краёв танцпола к возвышению у парадного входа, потягивали жидкий камень-сердечник и светлое вино и перешёптывались в предвкушении. Хотя ей не было видно всех со своего возвышения, она слышала, как гости просачиваются через входы в обоих концах зала. Вскоре Крайер стало казаться, что толпа почти душит её.
Там были мужчины в тёмных парчовых жилетах и женщины в платьях всех цветов и фасонов, с распущенными и ниспадающими волосами, заплетёнными в тугие косы или спрятанными под разноцветными шелками; некоторые были в строгой военной форме, с гербами или значками на шее. Крайер задумалась: бывали ли они в настоящих сражениях? Несомненно, большинство из них происходило из последнего поколения автомов, созданных задолго до Войны Видов.
Большой бальный зал всегда был прекрасен, но сегодня на него было особенно любо-дорого посмотреть, всё сверкающее и изысканное. Пол, гладко натёртый и сияющий, как лёд, расчистили, чтобы освободить место для танцев. Стены были увешаны огромными, от пола до потолка, гобеленами, которых Крайер никогда раньше не видела, со сценами празднований и воссоединений: коронация какого-то древнего короля; королевская свадьба в платье, полностью сшитом из белого жемчуга; сцена битвы, на которой автомы в форме стоят над трупами бесчисленного количества людей – и телами редких сочувствующих людям предателей. Крайер знала, что всех этих автомов потом утилизировали, признав Ущербными. Сожгли.
Во главе всего этого стояла Крайер и размеренно дышала четыре раза в минуту. Церемониальный помост перед ней был вырезан в виде массы переплетённых человеческих тел, над которыми торжествующе возвышались автомы. Даже украшенный сусальным золотом и почти светящийся в тёплом свете двух дюжин хрустальных люстр с четырьмя сотнями свечей, помост выглядел отвратительно. Крайер продолжала смотреть на него, каждый раз подмечая новые детали: неестественный изгиб ноги, лицо с выпученными глазами, золотистый рот, искривлённый в беззвучном, нескончаемом крике.
Помост специально сделали таким, чтобы он привлекал внимание. Где бы вы ни стояли, невозможно было забыть, ради чего вы сегодня вечером сюда пришли.
Ради официальной помолвки между Крайер и Киноком.
Крайер очень хотелось отвести взгляд, но единственным другим вариантом было повернуться к Киноку, который неподвижно стоял рядом с ней. Он был абсолютно спокоен, но, глядя на него, Крайер вспоминались приливные заводи – с тихой поверхностью, под которой прячутся тёмные и колючие твари.
Снаружи бального зала луна, должно быть, находилась в зените.
Время пришло.
Отец взошёл на помост. Он казался гордым и могущественным, стоя там в одиночестве, как фигура на носу корабля, плывущего в океане автомов.
– Организация, Система, Семья, – сказал Эзод, его голос гремел и эхом разносился по комнате.
Мгновенно низкий гул тысячи разговоров сменился приглушённой тишиной. Несколько гостей, которых видела Крайер, одновременно повернулись, чтобы узреть Эзода.
– Красоту и симметрию таких ценностей нельзя растрачивать на человеческую жизнь, – продолжил он, цитируя собственный манифест, – а надо изучать и применять во благо всех автомов. Организация, Система, Семья. Сегодня мы почтим эти ценности и две жизни, которые вскоре будут неразрывно связаны, но также мы почтим то, что символизирует эта связь: нашу вечную культуру, объединение нашего народа, продолжающийся успех цивилизации, основанной на традиции – цивилизации, которая благодаря традиции стала более могущественной и величественной, чем любая другая, которая расцветала и увядала до нас.
В задней части помоста, прямо перед лицом Крайер, было вырезано тело обнажённой человеческой женщины. Её конечности, длинные и сломанные, переплетались с телами вокруг неё; её волосы золотым облаком обрамляли голову. Как и все остальные тела на помосте, её лицо было обращено вверх, будто она тоже слушала речь Эзода. Но в отличие от Крайер и Кинока, в отличие от всех гостей-автомов, её лицо было искажено выражением чистой муки. Широкий и кривящийся рот, огромные, гротескные, почти лягушачьи глаза. Виднелась одна из её рук, пальцы были жёсткими и заострёнными, как когти стервятника. Другие тела хватались за неё – руки были на её бёдрах, ляжках, лодыжках, –будто отчаянно пытались взобраться, используя её тело как лестницу. Им хотелось убежать.
– Единство политики, мысли, семьи заложено в нашем Проекте, – говорил Эзод. – Сегодня леди Крайер из Рабу и скир Кинок с Западных Гор принесут клятву верности друг другу и, прежде всего, основным принципам нашего славного общества. Дочь моя и достопочтенный скир, поднимитесь ко мне.
Секунду Крайер не двигалась. Затем Кинок прошёл мимо неё, направляясь к помосту. Она стряхнула оцепенение со своих конечностей и последовала за ним.
Ступени, встроенные в боковую часть помоста, имели форму сложенных чашей человеческих рук. Крайер медленно поднялась наверх, осторожно ставя ноги в их позолоченные ладони.
После этого время потекло само по себе. Церемонию Крайер воспринимала фрагментами: голос отца, гремящий по большому залу, когда он декламировал древние, получеловеческие слова; глаза Кинока, устремлённые на Крайер; неподвижная толпа, как сборище статуй, уставившаяся на Крайер тысячей пустых глаз. Это собственное сердце стучит у неё в ушах? Она слышала какой-то стук и тихие щелчки своих систем. Не ускорили ли они ход?