– Я знаю достаточно.
– Боги, Эйла! Ты ничего не знаешь. Оно может показаться безобидным на первый взгляд, но под ним нет ничего, кроме темноты. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты будешь держаться подальше от всего, что связано с ним.
Эйла едва сдержалась, чтобы не закричать: "Не указывай мне, что делать!" – как истеричный ребёнок. Частично проблема заключалась в том, что, вопреки её желанию, его слова западали ей в душу. В самом деле: что ей известно о Движении за Независимость такого, чего не говорил бы сам Кинок?
– Тебя долго не было, Сторми, – сказала она, отбрасывая сомнения в сторону. Если и она в чём-то уверена, так это в своём гневе. – Ты ушёл. А теперь слишком поздно. Ты не властен надо мной. Я обещала. Что бы ты ни сказал, меня это не остановит.
– Ты всегда была такой, – вздохнул он. – Малышка Эйла, которая вечно что-то затевает. Ты уже забыла о крысах?
– Это не имеет к делу никакого отношения, – возразила она. – Это было... я была ещё ребёнком.
– В сущности это одно и то же.
– Нет.
– Подумай об этом, Лала.
– Не называй меня так...
* * *
Стояло жаркое и душное лето. Все в деревне потели, всё покрылось коркой соли и кишело слепнями. В воздухе пахло гниющими морскими водорослями. Эйле было шесть, может быть, семь, она была достаточно взрослой, чтобы знать определённые вещи: мы бедны, мы голодны, что-то плохое живёт на северных утёсах, мама и папа напуганы, ходят слухи о налётах – но слишком маленькой, чтобы понимать, что надвигается, или насколько всё плохо на самом деле, или насколько близки они к смерти каждый час, каждый день.
Но Эйле хотелось помочь.
Ей хотелось испечь хлеб.
Идея была простой. Практически все в деревне получали пайки: зерно, соль, масло. Эйла месяцами не ела хлеба. Семья питалась солёной рыбой.
Она знала, как испечь хлеб: смешать муку с водой и дать настояться; она знала, как раскатать тесто, посолить его, нарезать ломтиками и на какое время оставить его в горячей золе очага.
Итак, в течение нескольких недель она тайком брала по ложке муки из зернового пайка каждую пятую ночь, такое маленькое количество, что мама ничего не замечала. Она украла щепотку соли с порога дома старухи Эйды, которая верила, что соль отгоняет злых духов, демонов и пиявок. Последним, что она достала, был горшочек с мёдом, вернее, его остатки, немного мёда, который мама дала ей в качестве редкого лакомства после того, как они израсходовали остаток своего пайка. Было трудно сохранить мёд вместо того, чтобы разбить горшок и дочиста вылизать осколки, но Эйла отличалась большой сила воли.
Мука, соль, мёд: она спрятала всё это под расшатанными половицами под своей кроватью, ожидая, пока летний воздух немного подсохнет. Каждую ночь она засыпала, представляя выражение лиц своих родителей, когда она преподнесёт им идеальную буханку сладкого чёрного хлеба, ещё дымящегося на углях. В те ночи в её желудке было пусто.
Однажды утром она проснулась от крика.
Она резко вскочила с кровати: "Это налёт?" – и вскрикнула от ужаса, когда её нога приземлилась на что-то мягкое. Это "что-то" противно завизжало в ответ, а затем вывернулось из-под её ноги. Тут Эйла увидела, что мать орудует сковородкой, брат – веником, а отец топает по полу в своих рыбацких сапогах – а на полу колышется и извивается какая-то тёмная масса...
Крысы.
На полу копошилась, должно быть, сотня крыс, они шипели и карабкались друг на друга, их костлявые розовые хвосты шевелились, как змеи. Они прогрызли себе путь сквозь расшатанную половицу под её кроватью. Они съели муку и соль, даже сунулись в пустой горшочек из-под мёда и вылизали его дочиста.
Они съели всю солёную рыбу. И маринованную тоже.
Весь мамин мучной паёк.
Весь ячмень, и водоросли, и сало, и яйца. Всё пропало.
* * *
– Это было много лет назад, – сказала она сейчас, запихивая крыс и их ужасный мускусный запах в самый дальний уголок сознания. – Я была ещё ребёнком, как и ты.
– Да, – сказал он. – И я вырос.
"Что, чёрт возьми, это означает? Ты предатель и трус!" – хотелось крикнуть ей, но она сдержалась.
– Да. Ты точно вырос. Где-то. Но где? Куда ты вообще пропал? После того, как ты... после того, как... я думала, что ты... я думала, что ты погиб. Ты хотя бы представляешь, каково мне было? – слова застряли у неё в горле, и она стиснула зубы, чтобы не закричать. – Твой труп. Он весь обгорел. Это был ты – я видела. И ты так и не вернулся, Сторми. Ты так и не вернулся.
Сейчас она ничего не могла с собой поделать. Слёзы текли по лицу, и она сердито тёрла их по щекам, пытаясь вытереть, но это было бесполезно. Как он посмел исчезнуть? Как он посмел быть живым всё это время и ни разу не протянуть руку, не успокоить её, не дать о себе знать?
Это был совершенно новый вид боли, острой и мучительной, которую она подавляла весь день, поняла она, а теперь эта боль бесконтрольно прорвалась наружу.
– Эйла, – его рука легла на её руку, а затем он нежно коснулся золотой цепочки, которая всегда была там, прямо под отворотом её рубашки. – Ты по-прежнему носишь его, – прошептал он.
Она задрожала. Конечно, она носит ожерелье. Это было единственное, что осталось у неё от прошлой жизни – память о нём.
Внезапно это оказалось слишком. Она почувствовала, что вот-вот разобьётся вдребезги. Она отпрянула от его прикосновения, ударившись спиной о стену.
– Не прикасайся ко мне.
– Эйла… – в его голосе да и во всём лице читалась боль. Она помнила этот взгляд. Конечно, помнила. Она запомнила каждый взгляд. – Ты знаешь, мы не можем здесь разговаривать, – сказал он. – Не здесь. Я могу сказать тебе – я сбежал. В тот день, после налётов. И меня нашла… группа, которая... Послушай, Эйла, они приняли меня к себе и говорили со мной. Они заставили меня поверить всему, что они говорили: о пиявках, о том, что мы должны сделать, чтобы остановить их. Они заставили меня поклясться, что я никогда не вернусь искать тебя. Я должен был пообещать, иначе они бы сделали что-нибудь ужасное. Я должен был пообещать, я… Эйла, – теперь он перешёл на шёпот, и приступ страха пробежал по её телу.
– О чём ты говоришь, Сторми?
– Я думал, ты тоже погибла, вместе с матерью и отцом. Я боялся худшего, но также надеялся на лучшее. Я надеялся, что ты выживешь, хотя и думал, что это невозможно. Я надеялся, что ты выживешь, и в этой надежде я знал, что не могу подвергать тебя опасности. У меня не было выбора.
Теперь она оцепенела. Бессмыслица какая-то…
– У тебя не было выбора, кроме как бросить меня и никогда не оглядываться назад? И теперь ты вознаграждён, став правой рукой Безумной Королевы? Уверена, ты поймёшь, что я в такое не поверю.
– Если... если ты пойдёшь с нами, я расскажу тебе больше. Пойдём со мной. С нами. Приезжай в Варн.
– Что? – всё её тело взбунтовалось.
Пока они спорили, она отчасти надеялась... молилась, воображала, что он останется, что он снова будет принадлежать ей.
– Это не то, что ты думаешь. Если ты поедешь со мной ко двору королевы в Варн, ты увидишь. Я все объясню.
Она говорила тихо и сдержанно:
– Значит, ты уедешь вместе с Джунн?
– Конечно.
Ей будто залепили пощёчину.
– Да, – повторила она. – Конечно, – она почувствовала отвращение. Нужно убираться отсюда. – Что ж, надеюсь, вам с Джунн понравился ваш маленький визит, – выплюнула она.
– Прояви хоть немного уважения, – огрызнулся он в ответ. – Она всё-таки королева.
Даже после всего случившегося Эйле по-прежнему казалось, что он только что ударил её по лицу. Снова.
"Кто ты? – хотелось ей спросить. – Ты не мой брат, что ты сделал с моим братом?" Но она знала, что просто выставит себя глупой и безнадёжно наивной, как та слабая, испуганная девочка, из-за которой в доме завелись крысы.
Вот. Вот её брат – стоит перед ней и приказывает проявить уважение к кровожадной пиявке. Вот её Сторми.
– Я знаю, что сейчас ты мне не поверишь, – тихо сказал он, не сводя с неё взгляда. – Но не осуждай меня. Мы не такие уж разные.
– Нет уж! – выдавила она. – Я не комнатная собачка.
– Разве нет?
– На что ты опять намекаешь?
– Я видел, как смотрит на тебя леди Крайер, – сказал Сторми. – И видел, как ты смотришь на неё, как ты с ней разговариваешь, как ты иногда почти прикасаешься к неё.
– Ты сам не знаешь, о чём говоришь, – хрипло сказала Эйла. – Ты ничего не понимаешь. Ты во дворце пиявки, которая приказала напасть на нашу деревню. Ты в паучьем гнезде. Тебе это известно? Это всё Эзод. Это он убил наших родителей. Он создал её. Нужно быть... больным, чтобы... с любым его отродьем...
– Да, – сказал Сторми. – Согласен. Спокойной ночи, Эйла. Пожалуйста, подумай над тем, что я сказал. Ещё есть время передумать.
И он оставил её там.
Несколько минут она стояла, дрожа от гнева и шока. Ещё есть время передумать. И да, ей очень хотелось передумать. Ей хотелось исправить всё, что только что произошло. Ей хотелось вернуться назад во времени, к тому моменту, когда она в последний раз видела Сторми, и броситься к нему и обнять. Ей хотелось вернуться ещё дальше назад, до того как их разлучили навсегда, и прямо там остановить время.
Но, как и многое другое, что произошло за последние месяцы, это напомнило ей о том, что в жизни всё устроено не так. Каким бы ужасным и уродливым ни было будущее, какими бы трудными ни были грядущие события, их не избежать, но и назад не вернуться. Всё происходит совсем не так, как хочется.