В середине мая Оберон стоял в своих болотных сапогах посреди Соммы, которая бурлила вокруг него. Он снова забросил удочку с новой блесной, которую он смастерил накануне вечером. Над прозрачной водой кружила мошкара, а дятел выбивал дух из орешника на другом берегу. Дальше, за орешниками, местный фермер, его семья и почти все жители деревни косили сено, в этом году с запозданием – слишком уж сильные были дожди в прошлом месяце. Но всю последнюю неделю они наслаждались солнцем, и накануне в погребке месье Аллар объявил, что косьба начнется на рассвете. Погребок опустел, и люди недовольно качали головами при мыслях о работе.
Месье Аллар встал в дверях и кричал вслед спешащим прочь мужчинам, подняв свой бокал простого красного вина: «Aujourd’hui à moi, demain à toi» – «Сегодня – я, завтра – ты». Все поднялись на рассвете, в том числе и Оберон. Аристид Аллар пожал ему руку и сказал по-французски:
– Мой друг, для нетренированной спины и рук нескольких часов будет вполне достаточно, а потом, вечером, ты обязательно должен будешь попить с нами вина.
И действительно, нескольких часов было достаточно, потому что спина Оберона теперь гудела, а все руки были покрыты волдырями. Но сегодня он, легко держа в руках удочку, пальцами натягивая леску, снова и снова закидывал наживку. Он назвал новую блесну Эви Четвертая. Возможно, когда-нибудь это будет Аделаида или Мария-Тереза, но он сомневался в этом. Как может кто-нибудь сравниться с этой необыкновенной женщиной?
Он вытащил удочку и закинул ее снова. Шлепки о воду не беспокоили мошку или карпов, но карпы совсем редко клевали на наживку.
– Сегодня ты меня подводишь, Эви, – сказал он.
Он пошел посидеть на берегу у своего ведерка, в котором не плавало ни одной пойманной рыбки, не считая мальков, которые выпадали из сетей. Вокруг него деревья были покрыты нежной зеленой листвой, и это было отрадой для его глаз, потому что деревья были целы и деревня осталась нетронутой, в физическом смысле. В моральном смысле, конечно, это было не так, и раз в месяц месье Аллар отправлялся на места сражений и присоединялся к тем, кто пытался собрать все неразорвавшиеся снаряды, чтобы на этих полях снова могли заниматься земледелием и жизнь здесь возродилась. Тем месяцем он посадил Оберона в свою повозку. Они ехали несколько часов, а потом остановились переночевать у кузена Аллара. На стенах были следы от пуль, а местная церковь лишилась колокольни, но все же функционировала. Ближе к линии фронта и церкви, и деревни были уже мертвы.
На следующий день, вместе с несколькими бывшими солдатами, они ходили, проверяли, искали и извлекали, со всеми возможными предосторожностями. Многое было уже сделано военнослужащими, которых еще не демобилизовали, но предстояло сделать еще больше.
Завтра, спустя ровно месяц, они снова отправятся в путь, пока остальные будут продолжать косить. Когда Оберон спросил, почему он продолжает совершать эти поездки, он ответил: «Aujourd’hui à moi, demain à toi» – «Сегодня – я, завтра – ты». Этого было достаточно. Оберон встряхнулся. Аллар говорил это слишком часто, но такова была жизнь, и ему должно было быть этого достаточно, и эта мысль помогала ему переживать день за днем.
На следующее утро месье Аллар уже ждал его на своем дворе, а в его повозке была припрятана корзина с паштетом и хлебом, приготовленными мадам Аллар. Их бы хватило на целую армию, но на самом деле они предназначались только им двоим. Они тронулись. Гуси начали гоготать и побежали за ними, через ворота фермы и по дороге, вытянув шеи и подняв крылья.
Аллар был не любитель разговоров, а его сигареты были слишком крепкие для Оберона, так что он курил свои. Солнце высушило колеи на дорогах, поэтому они постоянно кренились то в одну сторону, то в другую. Оберон надел панаму, а его хозяин – берет. В повозке позади них несколько бутылок вина плескались в ведре с холодной водой. Они остановились пообедать и выпили по паре бокалов. Мул, к счастью, знал дорогу к дому кузена Аллара, потому что они оба заснули, безвольно уронив головы на грудь, убаюканные мерным покачиванием повозки. Они проснулись посреди красного поля: на юге от Альбера маки всегда росли в изобилии.
– C’est approprié, – прошептал Оберон.
– Oui, Monsieur.
Они выпили еще вина, добравшись до дома кузена Аллара. Его фамилия тоже была Аллар. Месье Аристид Аллар настоял на том, чтобы они называли друг друга по именам. Так было проще. Совершенно точно проще, особенно после трех выпитых бутылок вина. Месье Франсуа Аллар жил в сарае, потому что это была единственная постройка, которая осталась цела и к которой он вернулся всего несколько месяцев назад, оставив жену в Пуатье, где у нее были родственники. Они потеряли сына в Вердене. Мужчины спали на стогах сена, и этой ночью у Оберона не было кошмаров и видений, которые преследовали его с ноября 1918 года, только поутру его одолела лютая жажда, а голова была готова расколоться. Он предпочитал головную боль.