Они все ползли вперед, сквозь сумерки навстречу ночи, и Роджер правда казался мертвым грузом, его приходилось просто тащить. Была очередь Джима и Джека, когда к конвоирам по обеим сторонам присоединились уланы на лошадях и с пиками, которыми пинали их на ходу, звеня шпорами и уздечками в перерывах между взрывами.
– Джек, – снова предостерег Оберон, когда Джек занес руку, чтобы отмахнуться от пики. Он продолжал переставлять ноги, но в желудке было такое ощущение, будто ему перерезали горло, настолько его мучили голод и жажда.
Он взвалил Роджера на спину, но молодой Дейв подхватил его:
– Оставьте, сержант, я возьму его. Майк будет вместо Джима.
Джек немного отстал, наблюдая за уланами, чтобы сделать все это менее невыносимым, ведь теперь его задевала большая лошадь, а не человек. Они все тащились друг за другом, и теперь их освещала только луна. Джек мог слышать звон лошадиных сбруй, ружья, кашель, проклятия, приглушенные разговоры. Джим, идущий прямо за ним, сказал:
– Никогда не думал, что окажусь здесь. Думал, буду либо дома, либо в могиле. А не вот так.
Джек тоже об этом не думал, он знал, что умрет в бою, но вот так вот валяться в вонючей грязи перед лицом врага, держащего чертову огромную винтовку, приставленную к твоей глотке… Почему он не сражался, черт возьми? Он вообще не делал ничего, кроме как тряс головой, пытаясь хоть что-то понять, пока в его ушах шумело, а голова была тяжелой, но пустой. Он не делал ничего, кроме как полз вперед, оглядывался и, наконец, взялся за нож. И только потом Оберон отдал свой приказ. Он был правильным. Немцы бы убили еще больше.
Скоро он снова взял Роджера, а Сай пристроился с другой стороны, но назад пришел и Оберон, его лицо было освещено слабым лунным светом, и сверху на него падал снег:
– Теперь я его возьму.
Он взял его у Джека.
– Никогда не думал, что такое случится. Ни разу в жизни.
– Ты читаешь мои мысли, Об, – и он побрел рядом со своим офицером.
– Это точно, Джако, – они тихо рассмеялись. Их путь все не заканчивался. Пленные открывали рты и ловили им снег с дождем – теперь с неба падал именно он, – чтобы увлажнить горло. Наконец в полночь их остановили и собрали на пшеничном поле, молодую поросль и почву которого изрешетили случайные снаряды. Вдалеке виднелись тени, наверное, деревья. Они заметили колючую проволоку, натянутую выше человеческого роста на самодельные столбы, чтобы ограничить движение колонны.
– Воды? Для раненых? – попросил сержант-майор Доусон.
Конвоир покачал головой.
– Nein.
Пленные уселись на голую землю. Рядом с Джеком сидел совсем молодой парень, опустив голову между колен. Его снайперская нашивка светилась в лунном свете. Джек быстро нагнулся и сорвал ее. Парень вздрогнул и проснулся, подняв лицо, залитое слезами.
– Эй! – крикнул он.
Джек зашипел:
– Если они увидят это, то, скорее всего, застрелят тебя. Передай дальше. Пулеметчикам, снайперам, бомбардирам – сорвать нашивки!
Парню было не больше восемнадцати, а может, и того не было. Джек взял его за плечо:
– Охотой промышлял дома, да, парень? Два кролика одним выстрелом из дробовика? Я сам хорошо стрелял. Оставайся с нами. Лучше быть в группе, всегда. Где твоя группа?
Парень снова придвинулся к Джеку и устроился рядом с ним.
– Сделано. Чарли меня зовут. Я егерь – ну, то есть собирался им быть. Группа B, Северный Тайн.
Некоторые мужчины уложили своих раненых товарищей на походные коврики. Оберон попросил воды. Им принесли две лохани с водой из корыта для скота. Других вариантов не было – только вода, скопившаяся в воронках от снарядов, и бог знает, что там было еще, или кто, или сколько. Джек осмотрелся: на поле, должно быть, было не меньше восьмидесяти человек. Оберон сидел рядом вместе с Саймоном. Роджер валялся у их ног. Джек сказал:
– Нужен был начальник, чтобы нам воды дали.
Оберон рассмеялся:
– Просто открой рот, Джек, и налей туда что-нибудь, вместо того, чтобы извергать стоны насчет начальства, просто для разнообразия.
Саймон рассмеялся:
– Это будет тяжелый день.
Роджер застонал. Оберон вздохнул:
– Где ты ранен?
Роджер пробормотал:
– Это ноги. У меня мозоли.
Никто ничего не ответил на это. Но когда их снова подняли на рассвете, Оберон приказал ему или идти, или лежать.
– Решать тебе, рядовой.