– Achtzig.
Восемьдесят, боже мой, они должны пересчитать еще семьдесят человек. Гауптфельдфебель отметил его на своем планшете в списке, который уже насквозь промок от снега; его пальцы были белыми от холода, и Оберону захотелось взять у него этот планшет и забить им его до смерти, забить им их всех, особенно Доббса, но легко махать кулаками после драки.
Слава богу, у него была сухая форма, чтобы переодеться, когда их отпустят. Что это за война такая, где офицерам позволено посылать за своими портными; но немцы, конечно же, требовали, чтобы все военнопленные были одеты по форме, чтобы отдавать честь своим хозяевам. Гражданская одежда тоже допускалась, но в нее должна была быть вшита желтая полоса. Тем не менее то, что мог вшить один портной, мог распороть другой – если кому-то вдруг захотелось бы бежать. У своего портного он заказал серую форму, что, вероятно, удивило его, но цвет хаки слишком быстро выдал бы его, вздумай он убежать.
Им также разрешалось поддерживать контакт со своими банками, и на свои деньги он мог позволить себе покупать еду из деревни, правда, из-за блокады Антанты дефицит рос все быстрее. В лагере им приходилось менять деньги на ту валюту, которая была здесь в ходу. Он украдкой посмотрел на денщиков, стоявших на положенных им местах. У них был всего один комплект формы. Надо будет уточнить у Роджера, роздал ли он те одеяла, которые Оберон купил у пекаря, хотя, надо признать, в последнее время от этого маленького подлеца пользы было больше, чем когда бы то ни было. Он явно был решительно настроен никогда больше не возвращаться в трудовой лагерь, потому что здесь у него была относительно легкая жизнь.
Оберон облокотился о ствол кедра и взглянул на Истерли Холл. В октябре ему исполнилось двадцать пять – через десять дней после рождения его племянника. С наступлением этого возраста ему открывался полный доступ к наследству его деда, отца его отца. Он договорился с банком, чтобы им могли свободно пользоваться также Вероника и Ричард – для сохранения поместья и поддержания работы больницы. Эти деньги, а также добровольные вливания сэра Энтони Траверса и его друзей, помогли покрыть нехватку средств, которая стала ощущаться, когда его отец полностью прекратил поддержку после того отвратительного пьяного фиаско. Спасибо Господу за Эви и Ричарда, которые смогли противостоять ему; из-за такого сильного расстройства Вероника могла потерять ребенка. Да и как же без мистера Харви? Старый друг заслуживал носить медаль.
Но дела все еще шли не так гладко, потому что сэр Энтони мог предоставлять только ограниченные средства, без доплат сверх квоты, и тут, как оказалось, смогли помочь даже эти странные и замечательные чайные вечеринки и продажа всего, что было создано в поместье, не говоря уже о разнообразных и причудливых способах сэкономить. Оберон заставлял себя не поддаваться эмоциям, когда думал обо всем этом. Когда придет время, ему неизбежно придется столкнуться с отцом.
Снег успокоился, не так ли? Он посмотрел на барак напротив него, покатая крыша которого позволяла снегу свободно падать на землю. Лейтенант Роджерс рухнул на снег, и его друзья с обеих сторон пытались поднять его на ноги. Он был без сознания, но, возможно, это даже было предпочтительнее, учитывая всю гнусность ситуации. Чувство бессилия росло в Обероне, как и ярость, и в конце концов он понял Джека и других шахтеров, которые всегда осознавали, что забастовки ни к чему не приведут, но все равно их устраивали, просто для того, чтобы быть услышанными.
Он посмотрел перед собой, прямо на коменданта, который вышел из своего кабинета, в котором наверняка горела печь, распространяя вокруг себя тепло. Он прогуливался взад и вперед, чувствуя себя в полной безопасности от осознания своей абсолютной власти. Или черта с два она была абсолютной? Перед глазами Оберона встали представители профсоюза, Джек и Джеб, и теперь они, а не старый кедр, поддерживали его, и раздумья по поводу забастовки, и последующая разработка детального плана. Наконец их отпустили, и, уже переодетый в сухую чистую форму, он отправился в кабинет майора Доббса.
– Нам нужно объявить забастовку, – сказал он без преамбулы, чтобы для начала просто привлечь внимание.
Майор сидел в своем кресле, положив ногу на ногу, с каким-то романом на коленях и забитой, но не зажженной трубкой в зубах. Его нос был все еще красным от холода, а в печь были щедро сложены дрова, купленные в ближайшей деревне.
– Нам нужно отдавать под козырек, дружище, – протянул Доббс, придвинувшись к своему столу и медленно выкладывая на него книгу и трубку, аккуратно, одну рядом с другой.