Война, как и его воины, без рубашки, и даже с такого расстояния я вижу, как под оливковой кожей перекатываются мускулы. Здесь, среди бесплодных пейзажей Судана, он выглядит… иначе. Все тот же устрашающий рост, но сейчас кажется, что он чем-то обременен. И снова я чувствую укол тревоги – такой же, как несколько минут назад, хотя причины не понимаю.
Я направляюсь к нему. Когда я подхожу ближе, Война не поворачивается в мою сторону.
– Жена, – произносит он, но не отрывает глаз от горизонта. Почва здесь желтая, песчаная, а небо бледно-голубое. – Где проходит грань между невинными и теми, кто виновен? – спрашивает он, глядя вдаль.
Я даже не уверена, что вопрос был адресован мне. Наконец, Всадник оборачивается ко мне – его темные глаза полны нежности.
– Я видел все, – продолжает он. – Нет четкой границы между добром и злом. И кто может сказать, что даже самые плохие люди не способны измениться?
Внимательно всматриваюсь в его лицо. Угнаться за полетом его мысли не так-то просто, и ответа у меня нет. Он выжидающе смотрит на мои губы.
– Я полагал, что смогу удержать все разом – свою жену, свою войну и свою непогрешимость. Но ты вынудила меня подвергнуть сомнению решительно все – и жизнь, и смерть. Правильное и ошибочное. Бога, человека, самого себя. И это не я задавал вопросы, жена.
Он всматривается в пространство за моей спиной, горизонт.
– Я столько времени судил человеческие сердца, но не судил свое. До этого дня. И знаешь, жена… я нашел его недостойным.
Глава 54
В эту ночь Война крепко прижимает меня к себе – даже крепче, чем обычно. Мне передается его неуверенность, смятение – он в разладе с самим собой. Он явно не из тех, кто привык сомневаться в себе. И теперь, когда это происходит, мне кажется, что его сознание трещит по швам.
Что такое Война без войны?
Всадник пытается прочитать что-то в моих глазах.
– Я люблю тебя, – от нахлынувших чувств у него садится голос. – Больше своего меча, больше своей цели. Я люблю тебя больше самой войны.
Он прижимается ко мне лбом.
– Мне так жаль, Мириам. Проклятье! Я сожалею обо всем. О том, что не слушал. О твоей боли и страданиях. Обо всем до последней мелочи.
Лицо Войны расплывается у меня перед глазами. Страданий было более чем достаточно.
– Зачем ты мне все это говоришь? – мой голос звучит хрипло.
Всадник гладит меня по щеке.
– Потому что я принял решение прекратить войну.
Я люблю тебя, но это разрушает нас обоих, сказал однажды Всадник. Я не понимала тогда, что он говорил буквально – по крайней мере, о себе. Война и равнодушие идут рука об руку. Чувства, сопереживание, любовь не могли сами по себе положить конец войне.
Был ли он обречен с той минуты, когда бросил на меня первый взгляд в Иерусалиме? Или это произошло, когда я едва не погибла? А может, когда объявила, что сдаюсь? Я знаю, что когда Всадник уничтожил весь лагерь, он уже любил меня, хотя не знал, как называется то, что он чувствовал. Тогда он сорвался из-за предательства. Но искра, которая привела в движение все остальное, уже зажглась. И заставила его пощадить детей, а потом тех, кого он счел невиновными.
И вот, теперь Война был готов полностью прекратить кровопролитие и разрушения. На это я даже не осмеливалась надеяться и совершенно не понимаю, почему сейчас мне страшно, но от этого липкого чувства все в душе переворачивается.
– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я.
Всадник улыбается.
– Вечно ты сомневаешься в моих мотивах. Я-то думал, что ты обрадуешься.
– Но что будет с тобой?
У меня не поворачивается язык спросить: что сделает с тобой Бог? Но думаю я именно об этом. Всадник отказывается от своей миссии. Естественно, у этого шага будут последствия.
Война касается моего подбородка, поднимает мою голову.
– Ты, правда, тревожишься за меня?
У меня начинает предательски дрожать нижняя губа.
– Конечно. Я не хочу, чтобы ты… умер, – у меня срывается голос.
Знаю, он говорил, что не может умереть, но я видела достаточно других невероятных вещей – живых мертвецов, исцеление раненых, способность говорить на мертвых языках. «Невозможно» уже не означает того, что раньше.
Всадник проводит пальцем по моим губам.
– А кто сказал, что я умру?
– Скажи, что этого не будет, – почти в отчаянии требую я.
– Мой брат не погиб.
Я замираю.
– Хочешь сказать, что Мор до сих пор жив?
Война кивает.
– Хочешь знать, что с ним случилось? – спрашивает он. – Что там, на самом деле, произошло?