Веки опускаются, и все тревоги исчезают.
Первое, что я замечаю, – теплое прикосновение ко лбу. Теперь я узнаю это прикосновение. Руки Всадника умелые и прикосновения явно добрее, чем у напавших на меня прошлой ночью.
Война убирает назад мои волосы и что-то бормочет так тихо, что я не могу разобрать. Вздыхаю от ощущения его рук на своей коже. Оно больше не причиняет боли. Если честно, сейчас оно кажется странно успокаивающим.
В ответ на мой вздох рука Всадника останавливается, а пальцы надавливают на кожу. Глаза я не открываю. Не готова к последствиям прошлой ночи. Боль постепенно возвращается, и я не уверена, что готова снова почувствовать ее. Но снова засыпать я тоже не собираюсь, и притворяться дольше не могу. Открываю глаза.
Война сидит рядом, его бедро почти прижато к моему боку. Он смотрит на меня сверху вниз, он очень близко, и его глаза кажутся светлыми.
– Ты проснулась. – Он ловит мой взгляд. – Как ты себя чувствуешь?
– Плохо… – хриплю в ответ.
Губы разбиты и распухли, головная боль пульсирует на дне глаз, тело горит от боли, горло саднит – хотя это, скорее всего, из-за зомби, а не из-за насильников. Боль ни на секунду не унимается.
Рука Войны напрягается, но он не убирает ладонь с того места, где она лежит.
– Как долго я была без сознания? – спрашиваю.
– Всего один вечер. – Он медленно перебирает мои волосы, наблюдает за мной в уверенности, что я при первой возможности оттолкну его руку. Наверное, ночью я делала это не раз.
Что ж, перейдем к более сложным вопросам:
– Насколько серьезны мои раны?
Черт, говорить больно. У меня болят зубы и челюсть.
– Они были… значительны, – мрачнеет Всадник.
Были?
– Можешь рассказать больше? – тихо прошу его. Боюсь пошевелиться, чувствуя, как боль волнами прокатывается по телу.
На его скулах двигаются желваки.
– Жена, я привык ломать, а не чинить. Не могу точно сказать, какие травмы ты получила. Знаю лишь, что их было много. Когда я вытащил тебя из палатки, ты была вся изломанная, распухшая, в синяках…
Я вздрагиваю при упоминании о палатке. Теперь самый трудный вопрос:
– Напавшие на меня… – Нужно продолжить. Этот вопрос необходимо задать, но у меня никак не получается.
Выражение лица Войны меняется, и он становится похож на какого-то древнего бога.
– Схвачены, подвергнуты пыткам и будут мучиться до суда, – от звука его голоса леденеет кровь.
Если бы все это не касалось меня, мне было бы почти жаль этих людей…
Оттолкнувшись от матраса, со стоном поднимаюсь. Все тело, каждый сантиметр, адски болит. Простыни соскальзывают, и я вижу, что по-прежнему в рваной рубашке – той самой, в которой была прошлой ночью. Она распахивается, соски едва прикрыты.
Мы с Войной сидим рядом, я на мягком тюфяке, он – на земле. Наши ноги и плечи соприкасаются. Мне уже лучше, чем ночью – несмотря на боль, я чувствую, как наши тела касаются друг друга.
Заставляю себя переключить внимание на то, что происходит вокруг. Мы снова в шатре Войны. Прошлой ночью он спас меня и принес сюда. А значит, матрас, на котором я сижу… его. Сердце замирает. Я ведь очень старалась не оказаться именно здесь.
Пытаюсь сосредоточиться на этом, зацепиться за неловкость ситуации, в которой мы оказались, но все мысли крутятся вокруг того, что он остановил тех мужчин и всю ночь заботился обо мне. И я благодарна ему за это. Очень благодарна. Я не чувствовала этого, когда в Иерусалиме Война сохранил мне жизнь, не чувствовала, когда он остановил своих мертвецов, но теперь… теперь я благодарна.
В это мгновение с улицы доносится крик:
– Господин, тут проблема с новым Фобосом! Нужен ваш…
– Это может подождать, – резко отвечает Война.
Мой взгляд скользит по нему, задерживаясь на чувственном изгибе губ. Почему я думаю о его губах?
– Иди, – говорю ему. – Со мной все будет в порядке.
Война нерешительно смотрит на меня.
– Честно. Умирать я не собираюсь… благодаря тебе.
Глаза Всадника темнеют. Губы приоткрываются, и кажется, сейчас он скажет что-то в ответ, но нет. Его взгляд скользит по моему лицу, иногда замирая, и с каждой секундой становится все жестче. Должно быть, выгляжу я очень плохо, раз от одного моего вида у него так меняется настроение.
– Они отлично справятся и без меня, – заявляет он.
– Я семь лет жила одна, – настаиваю, плотнее запахиваю рубашку на груди. – Со мной ничего не случится за время твоего отсутствия.
Побыть одной мне бы не помешало.
Война смотрит на меня несколько долгих секунд. Затем неохотно встает, подходит к сундуку, на котором лежит кинжал в ножнах. Я вижу, как перекатываются мышцы под его кожей.