– Мой кинжал! – восклицаю, когда в голове вспыхивают искры узнавания. Им я сражалась в Иерусалиме. – Ты сохранил его.
Я была уверена, что кинжал давно пропал. Увидев его, я чувствую что-то странное. Не раздумывая, тянусь к нему, но Война перехватывает мою руку. Бросаю на него недоверчивый взгляд.
– Он мой! – восклицаю я.
– Считай, что это обмен. Тебе достается мой кинжал, мне – твой.
– Это нечестно! – возражаю я и встаю. – Ты просто забрал мой кинжал себе, а мне подсунул свой. Я хочу его обратно.
Мой кинжал не такой острый, как у Всадника, и баланс у него нарушен. Но я хочу вернуть этот клинок.
– Нет, – и по его тону понятно, что это его последнее слово.
Ну и ну! Сердито смотрю на него.
– Зачем тебе мой кинжал? – возмущаюсь я.
В одном этом шатре несколько десятков разных мечей. В лагере их тысячи, и с каждым городом, на который армия совершает набег, оружия становится все больше. Разве может мой скромный клинок соперничать с этим арсеналом.
– Я… люблю его.
Точно так же, как он любит свой меч.
– Садись. – Война снова указывает на стул.
Я покорно сажусь, смотрю на еду и чашку крепкого дымящегося кофе.
Война вместо того, чтобы тоже сесть, опускается на колени, прижимает ладони к моим ранам. Я уже привыкла к этому ежедневному ритуалу. Но это все еще поразительно интимное действо: находиться так близко, чувствовать, как его руки прижимаются к моему телу, ощущать прикосновение кожи к коже… Но теперь я знаю, чего ожидать, и даже предвкушаю это. У меня точно не все в порядке с головой.
– Ты исцеляешь меня только потому, что хочешь трахнуть?
Ой. Неужели эти слова действительно слетели с моих губ?
Да что с тобой не так, Мириам?
Всадник резко поднимает голову. Несколько секунд просто смотрит на меня, затем его взгляд останавливается на губах.
– Я исцелил тебя по личным причинам. Секс к этому отношения не имеет.
Война завершает сеанс исцеления и садится на соседний стул.
Теперь придется иметь дело с двенадцатью тоннами сексуального напряжения, которое я сама же и вызвала. Чтобы отвлечься, заставляю себя произнести слова, которые рано или поздно придется сказать:
– Я возвращаюсь.
Взгляд Войны небрежно скользит по мне, но в его вопросе я чувствую скрытое напряжение:
– Куда возвращаешься? – Уголки его губ слегка приподнимаются, словно его смешит слово «возвращаешься».
– В свою палатку.
Война садится. Выражение его лица становится ужасным, воистину пугающим. При виде него людей пробирает дрожь, даже если Всадник не тронул их и пальцем.
– Зачем? – скорее требует, чем спрашивает он.
– Мы не любовники.
От глубокого взгляда, которым он меня награждает, сердце будто опаляет жаром.
«Это можно изменить», – обещают его глаза.
– Не говоря уже о том, что ты пришел, чтобы уничтожить наш мир, – продолжаю я. – Очень мило с твоей стороны было исцелить меня…
– Мило, – повторяет он, словно не слышал более противного слова.
– …но теперь мне лучше, и я хочу обратно в свою палатку.
Неужели мне действительно когда-то казалось, что в глазах Всадника плещется печаль? Нет, в них только жестокость. Пожирающая душу, отвратительная жестокость. Война наклоняется вперед, и мне хочется отшатнуться.
– А что, если я скажу «нет»? – говорит он тихо. – Если скажу, что тебе нельзя уходить?
Я поднимаю брови:
– Попытаешься меня остановить, хотя так упорно старался предоставить мне немного личного пространства?
– Не заблуждайся, Мириам, – произносит Всадник обманчиво мягким голосом. – Я могу сделать все, что захочу. Я забрал тебя из прошлого дома, могу лишить и этого.
– Не разрушай все, что удалось построить, – тихо прошу его.
Лицо Всадника вспыхивает, и на мгновение мне кажется, он вспомнил, как я уверяла, что ненавижу его.
– А если я снова выделю палатку, с гарантией, что на тебя не нападут, как только ты останешься одна?
– Ты позволил мне отправиться в бой, – напоминаю ему. – Где-то в глубине ты веришь, что твой бог защитит меня.
– Он и твой бог тоже.
Ну, это как посмотреть.
– Если заставишь меня остаться силой, – бросаю я, – то ты ничем не лучше тех, кто на меня напал.
Я, кажется, перегнула палку, но на Войну моя угроза действует. Он сжимает зубы, отводит взгляд и тяжело дышит, раздувая ноздри.
– Хорошо, – бросает Всадник мгновение спустя. Его взгляд все так же полон жестокости. – Можешь вернуть свою палатку… на время. – Затем он встает и наклоняется ко мне. – Но когда это время закончится, решать буду я, и тогда ни один из твоих милых человеческих доводов ничего не изменит.