Война – человек слова. Он в этот же день возвращает мне палатку… но совершенно случайно ставит ее рядом со своей.
– Что это еще такое? – спрашиваю я, уставившись на два наших «дома», стоящие бок о бок. По сравнению с его шатром моя палатка выглядит просто крошечной.
Всадник стоит рядом, смотрит на них. Вытаскивать его из шатра, чтобы показать предмет моего возмущения, пришлось едва ли не силой. И я почти уверена, что он наслаждается моей реакцией, как кусочками пахлавы.
– Всегда пожалуйста, – отвечает Война, склонившись ко мне.
Всегда пожалуйста? Он что, издевается?
– Мы не так договаривались! – возмущаюсь я.
– Нет, именно так. Радуйся, что я не поставил ее внутри своей. А такое искушение было, жена. – Война разглядывает меня. – Как себя чувствуешь?
Как кровавое месиво.
Я дергаю плечом.
– Лучше, – отвечаю неохотно. Очень, очень неохотно.
Взгляд Всадника скользит по мне, он коротко кивает:
– Тогда собирайся, завтра мы выезжаем. Конечно, после того, как твои обидчики предстанут перед судом.
Бросив эту зловещую фразу, он уходит.
Глава 21
На следующее утро Война будит меня уже в новой палатке.
Я понимаю, что это он, уже в тот момент, когда теплая жесткая ладонь Всадника касается кожи. Я все еще вздрагиваю от этого ощущения. Понадобится еще немало дней, чтобы полностью стереть то нападение из памяти.
– Вставай, Мириам, – зовет он, выходя из палатки. – Этот День настал.
– Какой день? – я хмурюсь, растирая глаза.
А потом вспоминаются его вчерашние слова. Мне придется встретиться лицом к лицу со своими обидчиками. От этой мысли меня бросает то в жар, то в холод.
Я сажусь, расчесывая волосы пальцами. Делаю глубокий вздох, мечтая о чашечке кофе. Выпила бы и кофе, и гущу бы съела, если бы он мог подготовить меня к грядущему дню.
Натягиваю ботинки и выхожу на улицу, щурясь от яркого солнца. Война шествует в нескольких метрах впереди, идет, не оборачиваясь, словно знает, что я последую за ним. Вот же гад! Ненавижу быть предсказуемой.
Всадник ведет меня в центр лагеря, где уже собралась большая часть жителей. Толпа расступается, как море, пропуская меня и Войну, и плавно смыкается за нами. Я вижу посреди поляны троих мужчин, связанных и избитых. Их сторожат вооруженные всадники Фобоса.
Я как будто забываю дышать. Это те, кто напал на меня.
Я все еще чувствую прикосновения их рук и слышу, как трещит ткань, когда на мне разрывают рубашку. Тогда я была беспомощна, но теперь все изменилось. Смотрю на каждого из связанных. Узнаю в одном из нападавших того солдата, который обратил на меня внимание в первый день. Остальных я не знаю.
Днем они выглядят совсем не так пугающе. Возможно, потому, что сами сейчас испуганы, или, может, потому что это парни немногим старше меня. В каком-нибудь другом мире, они могли бы оказаться моими одноклассниками.
Но не в этом.
Один из Фобосов отделяется от группы товарищей, подходит ко мне и протягивает оружие. Я беру меч из его рук и застываю, уставившись на него.
– Что это значит? – спрашиваю Войну.
Он в отвращении кривит губы, глядя на пленников.
– Wedāw.
Справедливость.
Лишь через несколько секунд я понимаю, что он имеет в виду, и прихожу в ужас:
– Хочешь, чтобы я убила их?
Война ничего не отвечает, лишь складывает руки на груди. Любой намек на нежность, которую он проявлял в последние дни, исчез. Передо мной прежний Война.
Поворачиваюсь к своим обидчикам. Они ведь снова попробуют напасть. Не на меня, так на другую женщину. Возможно, они уже делали это раньше. Эти трое опасны для окружающих, и так будет всегда, пока они живы.
Но разве не то же самое говорит Война? Что все мы злы и не умеем меняться? Ложь! Даже если люди способны на зло, это не означает, что мы обречены его творить. Мы ведь способны и на добрые поступки.
Я смотрю на оружие в своих руках и глубоко вздыхаю.
– Я не буду их убивать, – объявляю я.
Не сейчас и не так. После долгой и тяжелой паузы Всадник возвещает:
– Ovun obē tūpāremi ātremeṇevi teri, obevi pūṣeṇevi teri epevitri tirīmeṭi utsāhe teḷa eteri, obeṭi vuttive iṭu vennē næppe?
Они вторглись в твое жилище, пытались изнасиловать, а ты не желаешь совершить правосудие?
– Это не правосудие, а месть, – говорю ему.
Всадник прищуривается.
– Kē kahatē, peḷivænīki sehi vuttive eke sā sekānevi.
Сегодня месть и правосудие – одно и то же.
– Я не стану их убивать, – повторяю я.
Знаю, должно быть, выгляжу лицемеркой. Я убивала и прежде, а эти трое вовсе не невинные жертвы. Если бы мы встретились в бою, я бы билась с ними насмерть. Если бы темной ночью в Иерусалиме они загнали меня в угол – стреляла бы, не думая. Но рубить мечом связанных людей – это казнь. А я не палач.