Возможно, Война не осознает, но он удивительно хорош, когда одной ногой он будто стоит в этом мире, а второй – в другом.
– Чего же ты не понимаешь? – спрашиваю я.
– Что такое утрата, – говорит он. И после паузы продолжает: – На войне это встречается часто, но я никогда не сталкивался с этим.
– Надейся, что тебе и не придется, – замечаю я, возвращаясь мыслями к семье.
Утрата – это незаживающая рана. Она может покрыться коркой, и на время ты забываешь о ней, но затем что-нибудь – запах, звук, воспоминание – снова вскрывает рану, и ты вспоминаешь, что от тебя осталась только часть. И больше никогда ты не будешь целым.
– Расскажи мне еще, – говорит Война. – О твоих родных.
Я с трудом перевожу дух. Не знаю, хватит ли мне сил. Но мои губы размыкаются, и из них льются слова.
– Мой отец был самым мудрым человеком, которого я знала. Хотя я знала его только в детстве, а в детстве все взрослые кажутся мудрыми. – Я поднимаю взгляд вверх, пытаясь вспомнить как можно больше. – Отец был веселым – очень веселым, – я улыбаюсь. – Он веселил нас и частенько дразнил. Но и над собой он тоже все время подшучивал. Он умел кого угодно выставить в смешном свете, но это было не обидно. Он был… настоящий. Часто говорил со мной, как с равной. Некоторым людям никогда не удается заглянуть в сердце, понимаешь? – говорю я, хотя Всадник, скорее всего, не понимает. – У моего отца это всегда получалось.
Пытаюсь удержать его образ в памяти.
– Его голос я забыла, – признаюсь я. – Это самое страшное. Не могу вспомнить, как он звучал. Помню, что он говорил, а голос забыла.
Мы молчим. Всадник ничего не говорит, просто гладит меня по волосам.
– Мама была тихой, но сильной. Об этом я узнала после смерти отца, когда ей пришлось одной заботиться обо мне и моей сестре. Она умела очень сильно любить.
Я умолкаю.
– Что с ними случилось? – спрашивает Всадник.
О том, как умер отец, я ему уже рассказывала. Что касается мамы и сестры…
– Произошла авария.
Вода устремляется внутрь…
Я трогаю горло.
– Тогда я получила этот шрам.
Я не могу заставить себя говорить об этом.
Война перестает гладить меня по голове. Его пальцы скользят по моей шее и, нащупав шрам, замирают. Большим пальцем он нежно поглаживает кожу между моими ключицами. Я закрываю глаза.
– Мне очень жаль, жена, – говорит Всадник. – Твое горе стало для меня приобретением.
Я сдвигаю брови. Что за дикие вещи он говорит?!
– Что это значит? – спрашиваю я, открывая глаза.
Война губами касается моей кожи и прижимает меня к себе.
– День, в который ты получила этот шрам, это день, когда ты стала моей.
Некоторые места выглядят так, будто Апокалипсис их не коснулся.
Кажется, что некоторые деревушки, вроде той, в которую мы входим через два дня, остались на обочине, пока современный мир проносился мимо. В таких местах крестьяне до сих пор пасут скот на улице, собаки дикие, а дома глинобитные, как и тысячу лет назад. Эти селения или совсем не почувствовали удар Апокалипсиса, или пережили его гораздо легче, чем мой город.
Мы с Войной входим в рыбачью деревню – всего несколько улочек над Средиземным морем. Замечаем мужчин – они сидят у своих домов, лениво потягивая кофе, и курят самокрутки.
Я изумленно смотрю на них. Мы проходили с Войной через многие города, и все их посетили смерть и разруха. Но не эту деревню. Люди здесь наслаждаются этим днем, как и любым другим.
– Что ты собираешься с ними сделать? – спрашиваю я под стук копыт моей лошади.
– То же, что и всегда, жена.
От этих слов у меня сжимается сердце. Мне внезапно становится неудобно ехать рядом с Войной.
Мы привлекаем к себе все больше внимания. Впервые увидев Войну, я очень быстро поняла, кто передо мной. И мне интересно, понимают ли другие люди, кого они провожают опасливыми взглядами. А может быть, теперь просто никто не доверяет незнакомцам, особенно незнакомцам с гигантским мечом за спиной.
– Совсем не обязательно их убивать, ты же знаешь, – говорю я негромко. – Ты можешь просто пропустить это место. Просто взять и пропустить, черт возьми.
– Моя жена и ее мягкое сердце, – говорит Война. Звучит как комплимент. – Ты действительно этого хочешь? Чтобы я пощадил этих людей?