– Ладно, давай, – киваю я.
Война не отвечает, но я чувствую, как он водит тряпицей вверх и вниз по моей спине, осторожно обходя рану на шее. Когда он окунает тряпку в лохань, вода становится красноватой.
Закончив с моей спиной, Всадник обходит лохань и начинает мыть мои руки, бережно и аккуратно стараясь промыть раны.
– Я был глупцом, – признается он.
Смотрю на него вопросительно.
– Ты больше не будешь участвовать в битвах, Мириам, – поясняет он.
Я замираю. Больше никаких битв? Как же тогда предупреждать людей? Наши глаза встречаются.
– Я не могу тебя потерять, – горячо говорит Всадник.
У меня перехватывает горло.
– Поверить не могу, что позволил себе думать, будто этого не может случиться, – добавляет он, глядя на мои раны. – Особенно после того, как на тебя напали. Я никогда не думал, что Он мог бы позволить…
И в этот момент в шатер входит солдат.
– Война… – начинает он.
Господь всемогущий! Такого понятия, как «частное пространство», больше вообще не существует?
Я прикрываюсь как могу. Всадник даже не поднимает взгляд.
– Уходи.
– Ты не поднял мертвых…
Взгляд Войны фокусируется. Он поднимает голову и снова встречается глазами со мной. Всадник – приверженец привычек, и самая стойкая из них – воскрешать мертвецов после каждого сражения.
Я вспоминаю выпущенных мной птиц. Как же ничтожны мои усилия по сравнению со всей нежитью, которую поднял Война.
Война поднимается, выражение его лица становится серьезным, расчетливым. Тот, новый человек, которого я мельком увидела в нем, у которого есть сердце и сострадание, исчезает, словно видение. Но я не готова так легко с ним расстаться.
Хватаю Войну за руку.
– Пожалуйста, не надо, – шепчу я. – Прошу тебя. Люди, которые выжили, – не убивай их, пожалуйста.
Я крепко сжимаю его руку. Он смотрит на меня сверху вниз. За его спиной нетерпеливо переминается с ноги на ногу солдат. У Войны нет причин прислушиваться ко мне сейчас. Ничего убедительного я не могу ему сказать, ничего такого, чего бы уже не говорила, и мне нечего предложить ему, кроме того, что я уже предлагала.
Но сегодня во Всаднике что-то изменилось. Я вижу это даже теперь, когда он просто смотрит на меня.
– Да ведь никакой разницы не будет, – произносит он, но его глаза при этом восхитительно живые.
Я многозначительно смотрю на него.
– Для меня есть разница.
Этим ты можешь добиться моей любви, – сказала я ему тогда, в Эль-Арише. Такое впечатление, что сейчас он вспомнил именно эти слова.
Всадник смотрит на меня еще какое-то время, а потом говорит солдату:
– Скомандуй всем возвращаться. Сегодня мертвые не восстанут.
Мертвые не восстанут.
Сердце бьется так, что мне слышен его стук.
Солдат выходит, и мы снова остаемся наедине.
Я пытаюсь глубоко вдохнуть, но дыхания не хватает.
Мне казалось, что это просто слова – пообещать Войне, что милосердие станет ключом к моей любви. Я не осознавала, насколько эти слова правдивы.
До этого момента.
Я встаю, и с меня ручьями течет вода. Война смотрит на мое тело голодным взглядом. Всадник по-прежнему держит себя в руках, но раньше он не солгал: его сила воли не безгранична. И я твердо намерена ее сломить.
Вылезаю из лохани прямо в объятия Всадника, прижимаясь к нему всем мокрым телом. Тут же его рука обвивает мою талию, а забытая тряпица-мочалка падает на землю.
Он все еще стоит на коленях, и – редкий случай – я возвышаюсь над ним. Руки Всадника скользят по моей талии, он целует меня в живот. Я перебираю пальцами волосы Войны и запрокидываю назад его голову, чтобы видеть лицо. Мгновение хищно смотрю на его губы, а потом – потом целую его. Наши губы сливаются, и я таю. Мой любимый – утонченный, порочный, святой.
Внезапно Война прерывает поцелуй.
– Что ты сделала со мной? – шепчет он. – Что ты сделала? Жена, ах, жена… – бормочет Всадник, прижимаясь ко мне губами. Он целует мою шею, спускается к ключицам, потом касается раны, уже успевшей покрыться корочкой – благодаря ему.
Минуту спустя губы Всадника добираются до моих грудей. Держа руку на моей выгнутой спине, Война прижимает меня к себе. Губами обхватывает мой сосок, и я не могу сдержать стон. С другими мужчинами у меня такого никогда не было. Никогда не удавалось настолько отключить самоконтроль.
– Ve lethohivaš, – произносит Всадник.
Ты опьяняешь меня.
Его язык скользит по соску, играет с ним. Я прижимаюсь к нему теснее, мне нужно больше, намного больше. Всего, что уже было у нас – прикосновения, поцелуи, оральный секс, – всего этого недостаточно. Особенно теперь, когда Война заставил меня почувствовать себя любимой, когда он смотрит на меня с чем-то человеческим во взгляде. Сейчас, когда он отказался поднимать мертвецов, потому что я его об этом попросила.