Попов выделяет четыре этапа жизни АС: зарождение (военный коммунизм), НЭП, культ личности и механизм торможения. Военный коммунизм был вынужденной импровизацией большевиков в условиях неуправляемости страны, экономической разрухи, голода в городах и иностранной интервенции. Чтобы удержаться, большевики создали аппарат власти – военной, чиновной, террористической, донельзя военизированный и централизованный.
От военного коммунизма пришлось вскоре отказаться в пользу НЭПа, но при этом кадры и общие принципы командного управления сохранились в ожидании реванша. Такой реванш наступил в 1929 г. – стартовали индустриализация и коллективизация, НЭП свернули, Сталин установил свою единоличную диктатуру, подчинив себе и аппарат, и партию, безмерно усилив «подсистему страха» (карательные органы). После смерти Сталина АС избавилась от последнего контролирующего фактора, подчинила себе карательный аппарат, расслабилась, успокоилась – и стала загнивать и разлагаться.
Главными успехами АС Попов считает создание современной индустрии и культурную революцию, без которой СССР не победил бы в войне. Эти успехи стали возможны благодаря тройственному союзу: с одной стороны, Аппарата АС, с другой – охваченного революционным энтузиазмом народа, с третьей – интеллигенции, прежде всего технической («зубры» в терминологии Попова), согласившейся встать на службу режиму ради усиления и осовременивания страны. Важный момент: АС была построена и утвердилась благодаря кадрам, которые были ей чужды: и профессиональные революционеры, и интеллигенты-специалисты были рождены и сформированы в царской России. АС их ставила под ружье, мирилась с ними, использовала их, но всегда подозревала, стремилась взять под контроль, ограничить, а при возможности – пустить в расход. Сама же АС формировала совершенно другие кадры – нерассуждающих исполнителей.
Как только прежние кадры построили систему, она от них избавилась, заменив собственными – лишенными как фундаментального разностороннего образования, так и присущих «зубрам» и «старым большевикам» идейных мотивов и закалки трудной и принципиальной борьбой. Заработал механизм отрицательного отбора – каждое следующее поколение кадров системы было ограниченнее, хуже по качеству, безыдейнее предыдущего. Смерть Сталина (тоже в своем роде «зубра») и расстрел Берии лишили АС внутреннего контрольного элемента, не позволявшего ей окончательно окуклиться и разложиться. Остался лишь внешний контроль (конфронтация с Западом). Все творческие элементы сосредоточились в ВПК, а система в целом начала быстро деградировать («механизм торможения»). Окончательный удар ей нанесла научно-техническая революция 1960-1970-х годов, справиться с которой у АС уже не было ни сил, ни настоящего стимула.
При всей спорности такого анализа он остается полезным для понимания и того, что собой представлял советский режим, ностальгия по которому сохраняется в российском обществе, и того, почему он рухнул, и того, какие элементы он оставил в наследие постсоветским режимам. Перед нами поучительная картина зарождения, триумфа и гибели большой социальной системы, в рамках и по законам которой существовала, не очень понимая, как и почему, большая часть ныне живущих россиян.
Уральский философ Леонид Фишман ставит в своей новой книге вопрос ребром: почему позднесоветское общество, воспитывавшееся в возвышенной гуманистической традиции, так быстро и незаметно для себя породило/приняло «Великую криминальную революцию» 1990-х годов? Было ли это результатом непредвиденного действия внешних факторов или внутреннего развития советской морали? Известны альтернативные объяснения Льва Гудкова (об изначально злой и лукавой сущности советских людей-«двоемыслов», от которых другого и ожидать было нельзя) и Сергея Кара-Мурзы (о том, что наивных, но высокоморальных советских людей попросту цинично обманули). Автор, однако, замечает, что произошедшая в девяностых «социальная катастрофа не сопровождалась катастрофой моральной. Подавляющее большинство людей, если сходу и не вписались в рынок, то для перехода к новой жизни им, в общем, не пришлось переступать через себя». Причина в том, что никакого резкого перехода от одних нравственных и культурных ценностей к другим, им противоположным, не было. Изменение было органичным и последовательным, его-то механизм и следует попытаться вскрыть. И начать с большевистского проекта, реализованного в совершенно не подходящей для этого стране – слаборазвитой, крестьянской, бедной современной техникой, изолированной от Запада и его культуры… Этот проект по необходимости, что часто признавали и Ленин, и Сталин, «был обречен с самого начала стать проектом воспитательным, моральным, в широком смысле – культурным».