Его нераспространенность и слабость в нашей стране Межуев связывает прежде всего с непроработанностью вопросов национального суверенитета: «демократия в Россию могла бы прийти только на волне национального самоопределения», то есть отказа от преклонения не только перед внутренним, но и внешним – иностранным – господином. Пренебрежение, недооценка национального чувства дорого стоила этому течению, предопределив его непопулярность. Неудача же русского викторианства означала, что «демократическую планку» в национальном развитии мы не взяли – и пока еще остаемся во власти «подростковых» политических неврозов. В нашем сознании демократия и государственная слабость тесно связаны. Эта ошибка – понятная, но от того не менее грубая. Ее корни автор прослеживает вплоть до 1960-1970-х годов, изучая как перипетии политической борьбы в позднесоветском руководстве, так и их отражение в отечественной литературе и кино. Эта связка неслучайна: автор вводит термин «культурное поколение», описывая советских интеллигентов в их взаимодействии с властью. Будучи в своей массе предельно аполитичными, они стремились почти исключительно к обретению духовной свободы-свободы смотреть «запрещенные» фильмы и читать «неправильные» книги, то есть пользоваться плодами «несоветской» культуры. Их идеалом была «Касталия» Гессе, территория духовной свободы. По их мнению, «социум должен был измениться в одночасье, ему следовало превратиться в независимый от всякой политики мир культуры и свободного творчества». И ровно такую свободу интеллигентам дал Горбачев: примерно к концу 1988 г. эта программа была выполнена! Но как только интеллектуальный класс получил то, что он хотел получить, он немедленно захотел большего – как в знаменитом фильме Сергея Соловьева «Асса», когда хрупкого и аполитичного интеллигента Бананана сменяет в качестве героя поколения брутальный «свой парень» Виктор Цой, требующий немедленных «перемен».
Политика быстро вытесняет культуру, а затем, всего через пару лет, наступает крах надежд, разочарование в перспективах жизни в своей стране. Происходит тотальная деполитизация интеллигенции под лозунгом «А чего хорошего стоит ждать в этой стране?». Следующим шагом станет «колоссальная коммерциализация культуры», а с ней – и полная утрата интеллигентами «прежнего, почти неоспоримого в брежневские годы духовного влияния». Какой контраст со временами «застоя», когда авторитарная власть позволяла интеллектуалам «непубличную, но широко известную в узких кругах полуоппозиционность»! В рамках «застоя» были возможны и религиозно-философские поиски Сергея Аверинцева, и «советское картезианство» Мераба Мамардашвили, и социологический семинар Юрия Левады, и тартуская семиотическая школа Юрия Лотмана, и публикация булгаковского «Мастера и Маргариты», и «Солярис» Тарковского. «Культурное поколение» вело диалог с властью на языке культуры, само не претендуя ни на какое политическое влияние и ограничиваясь поиском вечных смыслов в Царстве Духа. В результате, когда начались по-настоящему исторические перемены, оно оказалось к ним совершенно неподготовленным ни интеллектуально, ни психологически, ни организационно. Все мыслимые этими прекрасными людьми духовные высоты были взяты перестройкой очень быстро, а дальше началось что-то, к чему никто не был готов. У советских интеллектуалов не оказалось своей программы, и они стали просто ширмой, декорацией для чужих программ, не понимая их чуждость и губительность. Провал «культурного поколения» был предопределен, и столь же предопределенным оказалось духовное опустошение общества. Советская аполитичность, отказ интеллигенции 1960-1970-х годов от выработки собственной политической программы, заключает Межуев, стали важнейшим фактором поражения и краха и нашего «интеллектуального класса», и перестройки в целом.