— Оля, вы флэшку, копии забрали? Ноутбуки? Пойдёмте за детьми. Мы уходим отсюда, — это прозвучало слишком суетливо. Плевать!
— А Иван?..
— Иван остаётся! — громко выпалила я.
— А если нет? — тихо произнёс он.
— Тебе рядом со мной места нет! И не будет! Никогда, — повторила я и пошла прочь, сквозь обрушившийся на сердце мрак.
Глава 45
— Что произошло между вами? — прошептала Олька, когда мы уселись в такси, набившись, как крабовые палочки в салат.
— Не спрашивай, — одними губами ответила я, понимая, что иначе меня накроет истерикой прямо здесь.
— Хорошо, прости… — кивнула подруга. — Поговорим потом, если захочешь.
Мне стоило неимоверных усилий сдерживать слёзы. Пожалуй, спасал только запах тёплого молока, исходящего от рыженького затылка Валька, которого я держала на руках.
Быстрее бы доехать к Сержолям, забрать чемодан и улететь из Сочи — хотелось запойно, на разрыв поплакать, закрыться от мира и никого не видеть вообще. Хотя совесть твердила, что надо бы остаться и сделать что-то ещё, что вот так на полуслове бросать друзей и самшитовую рощу нельзя, не хорошо, несправедливо! Но, кажется, я умру, если останусь, если увижу его ещё раз. И да, у меня ещё встреча с советником министра. Возможно, если не Красницкий предпримет шаги по спасению самшита, то это сделает он…
Однако советник из министерства, Копытков Арсений Михайлович, в тот вечер мне так и не позвонил. Я попробовала дозвониться сама, но в ответ звучало лишь «Абонент недоступен». Я несколько раз порывалась вызвать такси и уехать, но пуститься в безоглядные бега не позволяла чёртова ответственность.
Чёрт, как я хотела сейчас быть беспечной и глупой, лёгкой, как перекати-поле, с незамутнённым совестливостью разумом. До безумного раздражения я завидовала гламурным блондинкам! Но у меня даже ресницы, и те не очень длинные, чтобы ими невинно похлопать и проморгать нафиг чувство долга! Судя по тому, как меня раздражали близняшки Сержолей, постоянно заглядывающие мне в лицо, я из жабы должна была превратиться в царевну, вот только точного времени они не знали и боялись пропустить.
Я рассердилась и ушла во двор — пинать ржавое ведро и Вальков мяч с диснеевскими рыбками, бродить по участку, сидеть на отшлифованном Сержиком почти до глянца стволе старой груши. Меня раздражали горы на горизонте и свежий воздух, и небо в облаках, и молчащий телефон.
Точнее он пытался разрываться звонками, но на беззвучном режиме, поэтому его только пучило вибрацией. Журналистов с просьбой прокомментировать «поцелуй века» я просто сбрасывала, Ясика с его стенаниями тоже. Вот только Копытков не звонил, деятель государственный. Послать бы его! Но я сказала петицией «А», и невозможно было не произнести «Б»…
И да, сегодня больше, чем когда-либо, я мечтала быть злой, отрицательной героиней в каком-нибудь голливудском вестерне, Умой долбанной Турман, способной «убить Билла1»! Или Алькой Барракудой, главным принципом жизни которой была беспринципность.
Почему я не способна быть такой? Многие могут, и им даже во сне не икается!
Во мне что-то изначально было не так, словно первым при родах у мамы отошли не воды, а слово «справедливость». Делают своё дело гены дедушки-коммуниста? Грудью на амбразуру — в этом я, пожалуй, в него. Или в бабушку, в шесть лет обругавшую фашистов сволочами. Прабабушка Маша её чудом спасла, за сундук задвинула и заткнула валенком.
Моя мама тоже была активисткой, пока все силы не забрала болезнь. Я вздрогнула: а вдруг это коснётся и меня? Вдруг это природное нетерпение к несправедливости кончается именно так? Я тайком сплюнула через левое плечо трижды — кто как, а для меня это тайный ритуал, чтобы дурная мысль не прицепилась.
Из дома в который раз показалась Олька, покрутилась, словно что-то её в хозяйстве интересовало, и снова скрылась. Я оценила её деликатность, только лучше всё равно не стало.
Лишь когда в большинстве комнат погас свет, я вернулась в дом. Продрогла до ужаса. Вплелась в кухню. Олька сидела там. Жаль… Подруга без слов поставила чайник, подвинула ближе ко мне тарелку, сняла с неё полотенце, обнаружив свежие картофельные драники.
— Покушай.
— Спасибо, не могу…
Оля громко вздохнула и заварила чаю в красную кружку с жёлтым слоном. Запахло калиной. Подруга больше ничего не сказала, просто поставила передо мной чашку с плавающими в коричневой жидкости раздавленными красными ягодами. Я села и опустила голову. И в чашку скатилась непрошеная слеза.
— Он не любит меня, — тихо-тихо произнесла я и разрыдалась.