У собеседника Повара насмешливо дернулась бровь.
— Вы ведь не хотите сказать, что президент выберет своим преемником меня?
— Я хочу сказать лишь то, что вы — человек разумный, — медленно проговорил Повар. — Поэтому я и рискнул, придя к вам. Перехватить знамя антиамериканских настроений из рук оппозиции — это здорово, это лишить её одного из главных козырей. Точно так же как американцам в их предвыборной ситуации понадобится раздувать антирусскую истерию. Будет много разговоров о новой холодной войне, об исчезновении доверия, много взаимных попреков, угроз и самых жестких заявлений. Но ведь по-серьезному это ни нам, ни им не нужно. Имея такой отменный канал связи, мы всегда сможем заранее договариваться, в чем мы будем обвинять друг друга, где будем пускать всему миру пыль в глаза, чтобы миру икнулось — но так, чтобы это всегда было лишь сотрясением воздуха, без вреда делу, чтобы по делу мы всегда понимали друг друга. Возможность поставить хорошо отрежисированный спектакль и помочь друг другу в предвыборных компаниях — такая возможность дорогого стоит, а? И эту возможность нельзя отдавать в руки ни Первому, ни Второму. Все взвесив, я понял, что могу довериться только вам. Поэтому и пришел к вам, рискуя головой.
На губах собеседника Повара появилась тень улыбки.
— Если уж решились рисковать, так рискуйте до конца, вам не кажется? Рассказывайте все, в деталях.
И Повар стал рассказывать. Ему было известно то, чего не знал никто другой, поэтому все линии — Курослепов, Зараев, Богомол, Терентьев с Хованцевым, Садовников, Беркутов, и многие другие — плавно и изящно сходились в одну точку, завязывались в один узелок. Рассказывая, Повар подумал, что, возможно, повествует о живых мертвецах. Вполне вероятно, всех этих людей — в зависимости от того, какое решение будет принято — можно считать покойниками. Всех, кроме одного, головой которого ни в коем случае рисковать нельзя.
Собеседник Повара слушал его так, как старательный студент слушает маститого профессора — но Повара это выражение лица не обманывало.
Когда Повар закончил, его собеседник надолго задумался и потом спросил:
— Хорошо… А почему такая срочность?
— Я вызвал из Парижа ценнейшего агента, — Повар поглядел на часы. Его самолет уже сел. В семь утра он должен получить от меня те или иные инструкции, потом приблизительно за сутки окончательно раскрутить в ту или иную сторону ситуацию в Москве и вылететь назад, в Европу, чтобы выйти на контакт с американцами. Больше суток ему задерживаться в Москве ему вряд ли… целесообразно.
— То есть, к семи утра вы хотели бы знать, можете вы рассчитывать на мою поддержку или нет?
— Именно так, — подтвердил Повар.
— А если я откажу вам в поддержке?
Повар поглядел прямо в глаза своему собеседнику.
— Если вы откажете мне в поддержке, я на свой страх и риск доведу до конца тот вариант игры, который посчитаю более верным… для дела и для страны.
— И какой это будет вариант?
— Еще не знаю. Может быть, и тот, который мне велено выполнить.
— Тогда в чем же тут «страх и риск»?
— В том, что после этого я полечу кувырком вместе с теми, кто мне этот вариант приказал разыграть. Мне не простят излишнего послушания им.
— Ну, это будет ещё мягкая посадка… А вы настолько уверены, что они полетят кувырком?
— Разве вы сами сомневаетесь?
— Речь, как вы понимаете, сейчас не обо мне, — возвращаясь к прежнему скучному голосу, заметил собеседник Повара. — Но до семи утра я дам вам знать, насколько я готов принять участие в вашей авантюре.
На том беседа закончилась. Повар не получил никакого положительного ответа — а слово «авантюра» вообще несло в себе оттенок осуждения — но уходил он поуверенней и поспокойней, чем пришел. Он нутром чувствовал, что завоевал союзника — что серенькие глазки его собеседника так ясно увидели всю проблему в масштабе и перспективе целого государства, как не видел её никто из нынешних «великих кормчих». Он не откажется от такой возможности, он оценит колоссальную работу, проделанную Поваром.