Его оглядели с любопытством, но Афанасий не дал женщинам шанса начать задавать вопросы, взял жену под руку и утащил на улицу.
Ужин у Вавиных начался весело.
Александр Васильевич шутил, рассказывал анекдоты, взялся положить руку Афанасия (сошлись на ничьей, хотя Афанасий мог победить почти без усилий), пришла дочь Вавиных Тома, потом заявились соседи — Митрофан и Борис, прозванный Бородой, выпили самогоночки, наелись пирогов с капустой и грибами, приготовленных Шурочкой, занялись тыквой, фаршированной мясом, и Афанасий поверил, что жизнь в данный конкретный момент времени удалась.
— Бесподобное блюдо! — заявил он, вытирая вспотевшее лицо. — Как вы это делаете? Не думал, что из тыквы можно приготовить такую вкуснятину!
— Ничего себе особенного, — засмущалась довольная хозяйка. — Говядинка свежая, лук, морковка, вареная фасоль, кабачок…
— Болгарский перец, чеснок, помидоры, — закончил Вавин, довольный не меньше жены, — всё своё, чистое, аки слеза, без ГМО и консервантов, гарантируем.
— И тыква?
— Сначала все ингриденты обжариваются на сковородке, потом тушатся в тыкве.
— Запиши рецепт, — посмотрел он на Дуню.
— Я его знаю, — рассмеялась девушка; у неё сияли глаза, она была счастлива, красивая до умопомрачения, на неё засматривались и Шурочка, и Тамара, и заскочившая на огонёк Людмила, и хотелось долго сидеть в приятной компании, перед которой не надо было умничать и следить за языком, корчить из себя значимого мужика.
— А теперь в баню… — начал Афанасий.
Дверь в хату со стуком отворилась, и на пороге возник Олег.
— А вот и я! Не ждали?
Слова застряли в горле. Родившееся удивление и недоумение превратились в неприятие и злость, но усилием воли Афанасий потушил костёр негативных эмоций, вспыхнувший в душе.
— Картина маслом… ты же заболел?
— Выздоровел уже, — беззаботно отмахнулся майор, одетый в сногсшибательной красоты серебристую куртку с чёрными меховыми рукавами. Он нашёл глазами Дуню, широко улыбнулся, подскочил к столу, протянул ей красную розу, не здороваясь ни с кем и не обращая внимания на женщин за столом. — Это тебе. Не сердись, я же соскучился.
Слегка окосевший от самогонки Вавин полез его обнимать. Подошла и Шурочка, предложила присоединиться.
Афанасий поймал смущённо-сочувственный взгляд Дуни, приподнял бровь.
— Ты готова? Пошли-ка в баньку. — Он перевёл взгляд на Олега: — А ты пока тут устраивайся, тыковки испробуй.
Олег хотел что-то сказать, но Афанасий похлопал его по плечу и продефилировал мимо, обняв Дуню за плечи.
Не разговаривая, разделись, завернулись в простыни, залезли в парилку. Дуня притихла, и о чём она думает, понять было трудно, хотя Афанасий надеялся, что их чувства взаимны либо дополняют друг друга.
— Сердишься, Фаня? — тихо поинтересовалась девушка.
Он не выдержал, засмеялся.
— Душа моя, я уже отвечал на этот вопрос, прими к сведению: ты стоишь совсем других чувств!
— И не ревнуешь?
— Абсолютно! Потому что я мгновенно узнаю, если ты меня разлюбишь. Давай вообще не обращать внимания на такие неожиданности. Не хватало, чтобы мы расстраивались по мелкому поводу.
— Олег — мелкий повод? — улыбнулась она.
— Метр семьдесят, конечно, мелкий.
— Мне его жалко…
— Правда? — подозрительно спросил он.
Дуня распахнула глаза, увидела его косую физиономию, нашла губы…
Дышать стало трудней… и легче.
— Как поговорила с соседками?
— Да всё о похоронах говорили, — смутилась Дуня. — Бабушка Митрохина умерла, ей девяносто стукнуло.
— Пожила бабушка.
— Тётя Катя в семьдесят девять умерла, Александр Павлович в шестьдесят шесть.
— Ну, это неизбежный процесс, старые уходят.
— Молодые тоже. Витя Монахов молодой был совсем, умер в сорок с хвостиком.
— Болел?
— Спился.
Афанасий хотел отпустить шутку по этому поводу, но увидел, что Дуня опечалилась, обнял, поцеловал в потную щёку.
— Что-то тебя не в ту сторону повернуло. Мы же приехали отдыхать, все печали побоку! Больше не отпущу тебя одну в компанию старух, а то так и будешь потом местных бабок вспоминать. Улыбнись.
Дуня улыбнулась.
— Веселей! — Он затормошил её, не обращая внимания на жару в парилке, поцеловал, добавил ароматной берёзово-мятной водички на камни, и вскоре они забыли о местных горестях, равно как и о приезде Олега.
Правда, он снова о себе напомнил, возбудив у Афанасия подозрительные мысли; Семёнов утверждал на полном серьёзе, что майор заболел и находится в лазарете. А чтобы через пару дней заявиться в Судиславль, ему надо было как минимум выздороветь, а как максимум отпроситься у того же Семёнова. После возвращения из-под Питера Афанасий с Дохлым дошли до лазарета на территории базы, но Щедрина в палате не обнаружили. Не отвечал Олег и на звонки. Он на процедурах, сказали им. Ждать не было времени, оставили фрукты и соки, разошлись. И всё-таки… почему Олег здесь?
Дома разберёшься, пришла оригинальная мысль. Нечего себе отпуск портить.
Олега в доме Вавиных уже не оказалось.
Вздохнули свободней. Снова подсели к столу, умиротворённые, расслабленные, чистые, как солнечный свет. Соседка Людмила не спускала с Афанасия восхищённых глаз, что заметил даже Александр Васильевич, и, когда все гости разошлись, он подсунулся к молодожёнам, окосевший, естественно от местной самогоночки:
— Людка на тебя глаз положила, служивый, ты с ней поосторожней.
— Да она же страшная, как жизнь президента Украины! — ответил Афанасий, краем глаза поймав улыбку Дуни: она услышала его слова.
— Да не, я с другого боку, — осклабился Вавин. — Её бабка Агриппина была ворожеей, и она, говорят, тоже колдует, приворожить может.
— На каждую колдунью у нас найдётся убедительный аргумент, — заверил его Афанасий.
— Кулак?
— Зачем же сразу кулак, всегда можно превратить себя в зеркало.
— Это как?
— Тебя гипнотизируют, а ты мысленно превращаешься в зеркало, и заклинания отскакивают от него. У меня есть знакомый омбудсмен…
— Кто?! — вытаращил глаза Вавин.
— Спец по правам человека, он как раз с колдунами разбирается, лохов защищает.
— Омбудь…
— …смен.
— Тьфу! — сплюнул Александр Николаевич. — Поганое слово! Неужто нельзя было по-русски назвать?
— Можно, к примеру — правник, правозащитник, но, к сожалению, с девяностых годов прошлого века русский язык заменяли так интенсивно, что испоганили навек.
— Убицца веником!
— Не надо, — засмеялась Дуня.
Они уже собрались домой, когда к Вавиным наконец заявились дед и дядя Миша. Пришлось посидеть ещё и с ними полчаса ради приличия, обсудить цены на нефть и газ, геев-политиков и «гниение Европы», после чего молодые отправились к себе, то есть в дом Геннадия Терентьевича, где им была выделена самая большая спальня; сколько помнил Афанасий, там спали и по большей части жили его родители.
— Я засыпаю, — сунулась лицом в подушку Дуня.
— Спи, — погладил он её по спине, — пойду побеседую со Степаном, что-то я его не вижу.
— А где дедуля будет спать?
— В сундуке, — пошутил Афанасий. — На диване в светлице ляжет. Соку принести? Или молочка?
Дуня не ответила, она уже спала.
Он накинул на голый торс старенькую телогрейку: похолодало, с неба посыпалась морось, — вышел из дома и буквально нос к носу столкнулся с Олегом.
— Ох! — отпрянул майор, узнал друга, заулыбался. — Афоня… а я к вам.
Афанасий увидел в его руке бутылку, принюхался: от Олега несло перегаром, и был он пьян почти в стельку.
— Майор?! — больше изумился, чем расстроился Афанасий; на его памяти друг детства не пил и ни разу не был замечен пьяным. — Глазам не верю! Ты пил?!
— Сам ты тыпил… имею право, я не на базе… глоточек всего… — Олег попытался его обнять, Афанасий увернулся. — Вискарика Дуняше принёс… хороший лейбл…
— Дуня спит.
— Разбуди.
— Не сходи с ума.
— Ну что тебе стоит? Может, я завтра с дуба рухну… с инфарктом миокарда… и вообще — любви хочется, тепла, нежности… тебе не понять. — Олег всхлипнул и снова полез обниматься.