В кубриках матросы, прежде чем идти мыться, пили чай, чтобы прочистить рот и глотку. Они крошили в него хлеб и давили его ложками по старой флотской привычке. Выпив, долго разгибали спины и шевелили онемевшими руками. Люди скупо перебрасывались словами, не выражавшими тяжелых дум, которые они таили про себя.
В бане им сообщили:
— Мыло ввиду военного времени сокращено. Хватит! Побаловались!
Черные матросы побрели прочь, шаркая ногами по линолеуму, вымытому до блеска, как то предписывалось Морским уставом и традициями. Матросы направились в кочегарку и в угольной яме, в темноте, тихо говорили друг другу:
— Пропадем ведь.
— Ни за что пропадем.
Черные пальцы держали трубки и папиросы, черные губы выпускали дым. Мундштуки у папирос чернели, и иногда на них была кровь. Подавленные и обиженные матросы спрашивали друг друга:
— Чево ж делать?
— Претензии подать.
— Всем вместе.
— Плевали они на наши претензии…
Люди вспоминали всю службу, все свои ожидания — и не видели правды, хотя все им о ней твердили: и корабельный священник, и командир, и офицеры, и унтера. «Говори всегда правду, гляди прямо в глаза, весело…» Как открытие, сулящее долгожданное приближение вечно недостижимой правды, матросы вдруг услышали слова, едва знакомые, но какие-то близкие:
— А если забастовку объявить?
Теснее сдвинувшись, храбрясь, но в то же время пугаясь, делая решительные жесты, но оглядываясь, матросы уговаривали друг друга то пугающими и жестокими словами, то ласково-поясняющими:
— Только, братцы, кто продаст — ну, конец и ему и всем…
— Да что ты, господи, кто же продаст?
— Только стой все, стой все — тогда добьемся…
— Вот, значит, требовать, только всем, ребята, уменьшить количество часов погрузки!
— Выдать всем очки, чтоб не только у офицеров были.
— Мыло чтоб давали.
Ожесточаясь, они слали тут же придуманные страшные ругательства тем, кто не хотел дать им мыло, не мог как следует наладить погрузку угля. Потом снова, пытливо глядя друг другу в глаза, повторяли:
— Только всем требовать, ребята! А то что же… Ладно? Всем!
Кончив беседу, люди разошлись, унося свою радостную и тревожную тайну.
Ночь прошла согласно расписанию, как и все ночи.
Побудка подняла всех — во тьме. В душных, зловонных кубриках все было выполнено согласно расписанию, как обычно. Матросы глядели друг на друга с надеждой и опаской. Засвистели гудки.
— Выходи на разводку!
На верхней палубе работа начиналась до рассвета. Унтера развести людей почти не глядя, скомандовали и двинулись. Матросы не шелохнулись. Унтера заметили это не сразу, не поверили и прибавили голос. Матросы не двинулись. Унтера, знавшие многое и умевшие чуять все флотские дела, сразу увидели и поняли все — по упрямым лицам и по неподвижности шеренг. И тогда они скомандовали спокойно и дружественно: «Оправиться», — мгновенно занимая безопасную позицию выжиданья. Унтера доказали команде свою готовность всегда понять их и торопились с докладом к начальству, чтобы показать и там свою готовность всегда исполнять все приказания.
Появились офицеры, они с опаской вглядывались в лица матросов.
— В чем дело, братцы?
Люди молчали, влекомые дальше и дальше решимостью, смелостью и страхом.
— Ну, что же, братцы? Говори кто-нибудь.
С правого фланга кто-то крикнул:
— Мыло пусть дают!
Крик как-то осекся.
Все — и матросы и офицеры — понимали, что суть дела не в мыле, что отказ в мыле был последней каплей, переполнившей чашу матросского терпения. Люди стояли совсем как на параде, вытянувшись по всем правилам, усвоенным за годы муштры.
То, как стояли матросы, вернуло офицеру спокойствие и, переходя в наступление, он уверенно и насмешливо спросил:
— Кто это «пусть дают»? Кто должен давать — я?
И сказав эту «удачную» фразу, он увидел, что матросы растерялись. Действительно: разве мыло дает ротный? Мыло дает баталер, а ему в порту дают, а где порт достает, это его дело. Матросы были озадачены простой истиной: не ротный дает мыло, верно. И в то же время они знали, что не у баталера надо требовать, хотя именно он дает мыло. Молчание было длительным. Офицер просто скомандовал:
— Напра-во. Я разберу, братцы.
И люди повернулись, щелкнув каблуками. Тогда опять раздался голос матроса с правого фланга:
— Сто-ой, ребята!