На Волыни вечером одиннадцатого июля в полях, лесах, садах, во дворах стоят на вечерней справке батальоны и эскадроны трех корпусов гвардии: 1-го, 2-го и кавалерийского. Преображенцы, семеновцы, измайловцы, егеря, московцы, гренадеры, павловцы, финляндцы, литовцы, кексгольмцы, петроградцы, волынцы, стрелки — возносят к небесам слова молитвы. В бой идти!
Справа и слева от гвардейцев стоят другие корпуса Особой армии и также возносят к небесам слова молитвы.
Эх и о чем только думало богомольное начальство, так преступно выдававшее дислокацию своих войск. Не доглядели немцы! Ведь они могли шарахнуть по стоявшим, по приказу себя показывавшим и по приказу молившимся гвардейцам…
«…Да будет воля твоя, яко на небеси и на земли-и…»
Кончилась справка. Солнце село за германскими и австрийскими окопами.
Июльский вечер. Матросы вспомнили, какая в эту пору на рейде красота: огни, команды на берег отпускают. И пошли матросы по халупам, к дивчатам волынским, пока время есть.
— Погуляли бы с нами, серденько?
— Ни.
— Зеркальце подарю, мыло, ой и душистое же ж!
— А вы не брешэтэ?
— Гляди!
И отдали петербургские дары дивчинам — на память о гвардии матросах.
На рассвете выступают.
— Заступим на передовую, говорят.
— Говорят.
— Говорят — кур доят.
У офицеров свои разговоры:
— Артиллерия совсем приличная. Заметили — на ящиках надпись: «Снарядов не жалеть!»? Бедам прошлого года — конец. Помните, как было у измайловцев после смены Третьего кавказского корпуса?
— Что именно?
— Ну-у, вы не знаете? Впрочем, вы позже прибыли… Было это за Холмом, после переброски гвардии из-под Ломжи. Пошли в бой… Снарядов нет. Отступили. Но донесение было изумительно: «Наши части отбились бы за неимением снарядов и патронов — камнями, но так как почва здесь песчаная, то сделать это не представлялось возможным».
Батальон шагает.
Фронт близок, обозначился ракетами. Они светятся, колышутся.
В лесу — батареи стоят. Матросы спрашивают артиллеристов:
— Ну как, земляки? Немцам дадим?
— Насыпем.
— Хватает бабок?
— Хватает.
Гаубичные снаряды навалены — ничего бабки. На ящиках: «Снарядов не жалеть!»
— Помогай бог.
Входят в лес. Втягиваются в полосу резервных окопов.
— Справа по одному, арш!
— Не курить! Не шуметь!
Подправляют котелки, лопатки. Тихо на позиции. Вокруг стоят лишь обгорелые стволы с редкими обломанными сучьями, под ногами трещит сухой лист.
Первые ряды по одному, в затылок, уходят в темный провал окопа. Впереди, поверху, идут разведчики, они подводят батальоны к линиям, заранее изученным ими. Там ждут те, на смену которым пришли гвардейцы.
В воздухе неподвижно висят огненные, голубые, зеленые и желтоватые шары ракет. Стволы обгоревших деревьев образуют уходящие вдаль, освещенные ракетами мертвенно пустые коридоры. Лес ничей, но всюду присутствует опасность.
— Лес-то разделали!
— Разделали. Какого полка?
— Мы не полк. Мы — Гвардейский экипаж.
— Эт как? Обозные?
— Обозные! Флотский батальон.
— A-а. А закурить есть? Сидим тут без табаку.
— Есть, вали — кури.
— Вот спасибочка!
Рассказывают солдаты.
— Горя кто не видал — пусть в этом лесу поживет. С ума посойдешь… Счастье наше — вы пришли… Вырвемся теперь.
— А чем плох лес-то?
— Как немец бить начнет — сразу пожары и занозы.
— Это как?
— Ну, лес сухой, загорается сразу, щепки от деревьев летят, втыкаются, куда попало… Седни в одного восемнадцать шепочек воткнулось, не вытащишь…
— Ф-фу…
Двинулись по окопам дальше. Ракеты все ярче, ближе. Пригибаются все.
— Окопы мелкие тут.
— Беда!
Не окопы мелкие, а гвардейцы-матросы крупные. Кто на них рассчитывал? В окопах больше мужики сидят запасные, да ратники, да белобилетники — они помельче.
Флотский батальон, назначенный для атаки, входит в первую линию окопов — на передовую. Взводные и отделенные ведут разговор с армейскими взводными и отделенными.
— До него с версту, прицел пятнадцать — шестнадцать… Впереди хлеба и болото. По болоту гать. Секреты высылали… Проволоки четыре ряда. Блиндажи ничего… Терпимо… Наблюдатели там — у щитков… Пулеметы — два на роту.