— Воду где брали?
— К колодцу посылали, в резерв.
— Огонь разводили?
— Редко, да и то помаленьку. Немец увидит и глушит с батареи…
Разместились поначалу, у бойниц стали. Армейцы уходят. Папашек много:
— Счастливо, дай бог, сынки.
— Счастливо. Имущества не забыли?
— Какое тут имущество? Одна ложка.
Расстались.
Темно. У немцев почему-то перестали взлетать ракеты. Ну, что такое?
В тишине слабый стук. Затихли. Прижались все к бойницам. С немецкой стороны — далекий стук.
— Ох, ты!
— Тс-с.
— Идут, что ли?
— Работают.
— Проволоку ставят.
Послушали. Немцы забивали колья нового ряда заграждений.
— Вот оно отчего ракет-то не пускают.
Поживают парни в окопе. Подрыли его, глубже сделали. К офицерским блиндажам досочки положить приказано. Ползают ночью над окопами вестовые, доски собирают. Днем куда ж соваться?
Ночью мичман-полуротный идет с двумя разведчиками связь с соседями-стрелками устанавливать; они стоят правее.
Вошли в болото, земля под ногами чавкает. Тьма…
— Держитесь — ты правее, а ты левее, а я в середине. Дистанцию держать по десять шагов друг от друга. И тихо.
— Есть, васокродь.
Шагает мичман, зажал в руке револьвер. Первый раз мичман в боевом деле… Да боевое ли это, собственно, дело?.. Боевое! Несомненно сопряженное с опасностью в полосе действительного ружейного огня…
Повисла ракета над дальними кустами, тихо дрожа опускается и догорает вдали. Тихо… Ни одного выстрела. А сколько глаз наблюдают и с той и с другой стороны!
Мичман слушает — осторожно крадутся разведчики… Потом и их шаги затихают. Почему? Остановился мичман, сердце колотится. Постоял и опять — вперед. Нельзя иначе. Только спокойнее! Ступает — а под ногами что-то мягкое, черное..
— Ни с места! Кто тут?
— Я-а.
Спокойнее… Спокойнее…
— Кто?
— В секрете.
— Стрелок?
— Ага. А ты кто?
Как ответить?
— Разведка, от соседей слева.
— А-а…
— Ты тут один?
— Один.
Мичман нагибается к стрелку… Какая одинокая, какая удивительно спокойная и простая фигура… Один в этой пустоте… Послали — лежит, глядит… Знает свое дело. Такой одинокий в этом— болоте… И такой уверенный. Ну что сказать ему?
— Ты… курить хочешь?
— Нет, некурящий.
— Как пройти-то к вам?
— Прямо дуй.
— Ну, до свидания.
— Прощай.
Мичман направился к стрелкам. Страх прошел — уверенность солдата успокоила его… Скоро мичмана нагнали разведчики. Вместе разыскали стрелков и обо всем договорились…
Вернувшись, мичман коротко докладывает:
— Размер интервала шагов четыреста — пятьсот. Болотом. Стрелками выставляются секреты…
— Этого достаточно?
— Вполне.
Мичман поверил в силу простого русского солдата.
Живут день-другой, привыкают матросы.
— Жить можно.
— Чего не жить, только умирать не надо.
На второй день немецкая батарея открыла огонь. Люди забились в окопы, а кто — в ямки под передней стенкой. Один другого успокаивает:
— Ничего, ребятки…
— Обойдется…
Снаряды рвутся, дым… Гарью несет… Постреляли немцы, прекратили. Матросы перевели дух..
Целый день ходили с «цейсами» артиллерийские наблюдатели, все осматривали, записывали. Телефонисты тянули новые линии: идут с катушкой, разматывают, к стенкам окопа палочками провод прикрепляют, где поверх перебросят, песком присыпят.
Вечером мичман опять матросов вызывает;
— Ну, кто в разведку?
Вызвались молодые:
— Дозвольте, в первый раз, васокродь?
— Пойдем!
Пошли с гранатами и винтовками, налегке, без снаряжения — как в разведки ходят. Проползли канавкой под своей проволокой, вышли в хлеба. Отдыхают. Мичман предлагает:
— Покурим, братцы, садитесь, берите.
Угостил папиросками. Ну, матросы двумя пальчиками из ихнего портсигара берут и шепчут в очередь:
— Покорнейше благодарю, васокродь.
Покурили. Мичман разговор заводит:
— Не боитесь, а?.. Не страшно?
— Не могу знать, васокродь.
— Почему ты не можешь знать?
— Стучит в нутре, васокродь. Начеку состою.
Усмехнулся мичман. Травку сорвал, пожевал.
— Ну, а ты что сейчас думаешь, Гаврилов?
Папироску Гаврилов убрал и шепчет:
— Так что думаю, васокродь!
— О чем?
Молчит матрос. Не привыкли матросы с господами офицерами разговаривать. И ничего тут не поделаешь. Не знают, что сказать, рука к шву ползет… Какой уж тут разговор!