— Ну?
— Васокродь, как мы гвардейцы, покорнейше просим, нельзя ли нас в Петроград или Царское Село направить. Там служили, там пусть нас и лечат в гвардейских госпиталях. Надоело здесь без помощи валяться. В жаре да на гнилой соломе…
— Ты что городишь, дурная голова?
— Виноват, васокродь, я слуга государя императора, унтер-офицер роты ее величества государыни императрицы и георгиевский кавалер…
— Так вот, кавалер, выбей дурь из головы.
В вазочке стояли левкои. Они пахли сладко и сильной Обстановка почти ничем не напоминала о госпитале, о раненых. Мерно тикали настольные часы, и по ночам тишина была так велика, что офицеры останавливали маленький маятник: его тиканье казалось невыносимо громким.
За окнами расстилалась даль реки. На приднепровских берегах уже лежали следы ранней осени. Офицеры вспоминали гранитные берега Невы, и в палате, если можно назвать так комнату, где находилось четверо офицеров, велись бесконечные беседы о Петербурге, о Царском, о гвардии, — полные особенных чувств, пауз, воспоминаний и цитат: «За петропавловской пальбою сердцебиение Невы», «Короче становился день, лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась…»
Офицеры погружались в теплый, счастливый довоенный мир, палата возвращала им забытый комфорт, потерянный рай: руки гладили хрустящее полотно накрахмаленного белья, ноздри вдыхали аромат левкоев, и во внезапно наступавшем проникновенном молчании четверо офицеров боялись спугнуть ощущение возвращения к жизни, радость надежд…
Вошла сестра. Чуть смущаясь, она спросила легко раненного в лицо офицера.
— Вы могли бы пойти на операцию?
— Пожалуйста. Когда прикажете?
— Вы могли бы сейчас?
— Как вы прикажете.
Раненый встал. Давая дорогу «даме», он улыбнулся мужественно и грустно, друзьям и последовал за сестрой, досадуя лишь на то, что в халате его внешность; кое-что теряет.
Операционная была слепяще бела и мала. В ней было много солнца.
Раненый поклонился врачу и ассистентам, устанавливая тон дружеский и неофициальный и как бы предлагая рассматривать операцию как маленькое частное дело не заслуживающее особого внимания.
Поглядев на операционный стол, раненый вдруг что-то, вспомнил, подошел к хирургу и тихо произнес:
— Могу ли я попросить вас о небольшом одолжении?
— К вашим услугам.
— Видите ли…
Раненый чуть покраснел и запнулся. Хирург предупредительно отошел в сторону, так, чтобы разговор не был слышен другим. Офицер, не глядя на собеседника, пробормотал:
— Я просил бы… я думаю, это можно… когда вы будете меня оперировать…
— Может быть, вас беспокоит боль, дать наркоз?
— Нет, я хотел бы, чтобы рана, вернее след от раны… был бы… заметен… Остался бы заметен…
Офицер решился поднять глаза на хирурга. Тот иронически-внимательно смотрел на чуть капризное лицо офицера. Он все мгновенно понял: офицеру хочется быть центурионом со шрамом на лице…
— Успокойтесь, все будет сделано.
Раненый лег. Осторожным движением сестра ввела иглу под кожу. Хирург успокаивающе произнес:
— Местная анестезия.
И, выждав, спросил:
— Что вы чувствуете? Не больно?
— Нет…
Операция была окончена. Хирург, мило пошутив, отдал офицеру вынутый крошечный осколок.
Офицер взял его «на память», попытался улыбнуться, пожать хирургу руку, но почувствовал слабость не столько от операции, сколько от пережитого волнения. Сестры подхватили его и положили на диванчик, дали выпить валерьяновых капель. Офицер, смущаясь, но в то же время с удовольствием чувствуя, что он — центр внимания, полуоправдываясь, сказал слабым голосом:
— Нервы… Окопы…
Постепенно оправившись, он поднялся, поблагодарил всех и, поддерживаемый сестрами, пошел в палату.
Постель была ослепительно чиста… Подушки — высоко взбиты. Сестры, не слушая протестующе-благодарных слов, бережно уложили офицера в кровать… Послеоперационный уход за ранеными был особенно тщательным.
По прошествии недели офицер умчится в международном вагоне на север, в столицу — на отдых.
Родина баловала своих героев…
Ночью под навесами беспокойно шевелятся солдаты. Никто их не лечит. Некогда врачам, не до них… От жары еще больше гноятся их раны… После операций в бинтах завелись вши… И кормят еще хуже, чем на фронте…
Неподвижно лежит гвардеец-матрос. Из уха у него течет гной. Тоскливо молчит… Он снова бесплодно настаивал на отправке гвардейцев в Петроград. Теперь ему надо самому искать правды.