Под навесом беседуют раненые. Люди отучились в окопах спать по ночам…
— Вот, значит, после смерти осталось у ево шестьдесят копеек…
— Холера была, померло много. А земский кричал: пьянствуете, от этого и холера…
— Про какие таки листки говорил генерал-то? Почитать бы их! Раз его превос-дитство их ругать изволили — знать, там про правду написано!
— Эй ты, потише, санитары бродят, за нами подглядывают…
Ворочаются, укладываясь то на один, то на другой бок, солдаты, таящие бесчисленное множество мыслей и желаний.
Раненный в голову солдат бредит в беспамятстве… Никого не узнает… Слушая его бред, один из гвардейцев говорит:
— Гляди, ребята! В нем ведь душа — божий дух — живет? Плоть у него только поврежденная… Так как же это? Душа целая — а разум потерял? По религии учили унтера, что есть в нас дух божий, и все в порядке… Вот тут они, видно, и соврали. Какой же порядок, ежели от маленького осколочка душа вон, а человек, как животное, — без памяти, без разума? А ежели дух в порядке, на месте, то как же человек, сам видишь, конченный? Что-то тут не так… Вот я об этом все время и думаю. Раньше не думал… Народ такой поврежденный не попадался…
Так у солдат постепенно иссякала вера.
В темноте, превозмогая слабость и боль, поднялся матрос-гвардеец. С ним еще человек шесть. Они уходили прочь. Набросили на плечи шинели, — вымолили их днем у сестер: холодно, мол, спать ночью…
— Двинули! Чего ждать, пропадешь тут…
— Пошли на риск… В Дарнице попытаемся сесть в поезд.
Чутье разведчиков вело их по пустым безопасным улицам к Днепру. Дома темны. Двери заперты. Киев закрыт для них…
С Днепра тянуло холодом. На мосту стоял часовой — лохматый ополченец, с берданкой, с крестом на шапке.
— Куда? Стой! Эй!
— Не так кричишь. Службы не знаешь… Пропусти, отец…
— Куда, ребята? Не могу, родные.
— Пусти! Пропадаем, загнием тут…
— Ей-богу, сынки, не могу… Ну что ж я… Да разве я… Господи!
— Пусти, отец.
— Под суд пойдем… все пойдем…
Солдаты побрели вниз к реке. «Чуден Днепр при тихой погоде…»
Шлюпки!
Гвардейцы осатанели. Они камнем разбили замок на чужой лодке, сорвали цепь.
— Долой!
Весел нет — не беда… Доску выломали… Гребут… За много лет первое проявление своей воли!
Перемахнули Днепр. Добежали до станции Дарница… Ждут. К перрону подошел и остановился скорый поезд.
— Ку-да?
— Раненые, гвардейцы мы, нам в Петроград нужно…
— В санитарный поезд.
— Пусти!.. Господин кондуктор! Хоть на тендере… Сделай милость! Раненые ведь мы…
— Нельзя. Контроль пойдет.
— Пустите, господин кондуктор… Как-нибудь обойдется…
— Проваливайте, ну! Жандарма позову…
— Зови, стерва! Ряжку нажрал! В тылу закорневался? Ездите? Мы вам скоро поездим!
Гвардейцы спрыгнули, отошли… В темноте белели их повязки, фуражки смялись и сбились на затылки, мокрые волосы слиплись на вспотевших лбах, шинели были распахнуты. Регистрационные номера на красных картонках — с первых перевязочных пунктов — еще висели у каждого на груди.
Эти ли люди шли в первых ротах гвардии — на весеннем смотру?
Солдаты стояли в полосе света, падавшего из окна вагона. За открытым до половины зеркальным стеклом показался офицер. На лице его была легкая повязка…
— Васокродь!
Один из гвардейцев узнал своего командира.
— Васокродь, милый, помоги!..
Голос был почти плачущий и безмерно доверчивый.
Офицер вгляделся в своего солдата и растерянно проговорил:
— Голубчик, голубчик… Напиши мне, напиши… В Петербург, в Петроград… Сделаю, что смогу. Кланяйся нашим… роте… Напиши, напиши, слышишь?
Гудок… Поезд двинулся…
Раненые гвардейцы остались на перроне… Белели в ночи их повязки, ветер трепал их волосы, на веревках болтались красные картонки с регистрационными номерами — с первых перевязочных пунктов…
Родина баловала своих героев…
Армия крошилась и расползалась с непреодолимой настойчивостью… По домам расходились тысячи, десятки тысяч солдат, твердо знавших одно: «Не за что было драться».
Цели еще только смутно брезжили, но солдаты тянулись к ним, к новым законам жизни…
Родина! По твоей земле, спустя два года после Стохода, мы проходили с боями… Боец Красной Армии, бывший солдат, провоевавший всю войну с 1914 года, горько вспоминал бессмысленные жертвы минувшей царской войны. Он познал новые, справедливые, величественные битвы! Он познал иные масштабы побед — побед революции от Тихого океана до Балтийского моря, от Ледовитого океана до границы Персии…