К ночи они пришли на позицию и стали у штаба полка, прислушиваясь к звукам, шедшим сквозь лес: били пулеметы.
Штаб полка помещался в блиндаже. Это было сложное сооружение с окнами на юго-восток, на солнце. Вместо крыши — шесть накатов толстых бревен, прослоенных землей и камнями; шестой накат был покрыт железобетонными плитами. Поверх плит лежал пласт земли. Потолок поддерживался тремя рядами десятивершковых стоек. Внутри, в комнате, оклеенной обоями, стояла городская мебель. Под абажуром горела пятнадцатилинейная лампа. На столе лежали журналы, табак… Пахло смолой. Аккуратно убранные походные кровати были чисты. На вешалке висела сменная одежда, белые маскировочные халаты и оружие. На столике у стены стоял самовар. В углу висела икона.
Маршевики ждали выхода полковника — командира полка. Он повременил, потом вышел — в бурках и полушубке. Командир оглядел маршевиков. Это была сто вторая рога, вливавшаяся в полк с июля 1914 года. Сто две роты— пополнения — по двести пятьдесят человек в каждой. В представлении полковника они слились в неизменно одинаковую массу плохо одетых в холст цвета хаки людей.
Командир посветил карманным фонарем и в сто второй раз с 1914 года, махнув рукой в сторону своего безопаснейшего, сухого и теплого блиндажа, сказал:
— Разделите с нами опасности и лишения.
Неласково посмотрел на маршевиков и добавил:
— Вы ведь, братцы, питерские?
И в свой) очередь неласково посмотрели на полковника маршевики:
— Так точно — питерцы, ва-сок-родь.
Полковнику послышалась в ответе скрытая угроза.
— Если по-хорошему служить будете — добро пожаловать, если плохо…
Полковник не договорил, поджал губы и отошел. Маршевики неподвижно стояли во тьме, и даже в их неподвижности ощущалась непокорность. Обернувшись, полковник сердито крикнул:
— Ну! Почему их не ведут? На передовую!
Маршевиков повели по расчищенной в снегу тропинке. Навстречу им шли солдаты. Они, задыхаясь от тяжести, несли бревна для штабных блиндажей. Маршевики свернули с тропинки и вошли в саженный слой снега…
Впереди роты налегке шел прапорщик, вдыхая морозный чистый воздух. Стремясь показать роте пример, он пробивался вперед первым и, чувствуя себя почти как в бою, кричал солдатам:
— Вперед, живо!
Тогда в ответ раздалось сверху:
— Да ну тебя… Дурак…
Пораженный прапорщик остановился. На дереве сидел человек и покрикивал:
— Не ори, дурак. Ну! Давай, что просят.
Прапорщик, окончательно растерявшись, спросил:
— Виноват, что?
С дерева ответили:
— Линию проверяю. Телефонист я. Кричу ему, не понимает…
Маршевики фыркнули… Прапорщик погнал их дальше, преодолевая раздражение и стыд.
В окопах, среди расщепленных остовов деревьев, угрожающе и скорбно простиравших остатки сучьев, маршевиков встретили старожилы — уцелевшие кадровые солдаты. Шли обычные солдатские разговоры:
— Какого полка?
— Маршевая рота… А ваш какой?
— Какой, какой. Был полк да весь вышел…
При свете цыгарок сменяемые солдаты разглядывали людей, набившихся в окопы. Среди пришедших были и юноши, и почти старики.
— Плохо тут.
— Тут плохо, а в тылу управляют еще хуже! (Голос солдата был напоен предельной ненавистью.) Поправить бы надо. Ходоков послать!
— Послушают там наших ходоков! Жди! Надо всем сообща действовать, тогда толк будет…
— Твоя правда. Об этом и в листках все пишут, — нам в казармы товарищи подбрасывали… И народ рабочий только об этом и толкует. Вернетесь в тыл — не сплошайте!
— Будь спокоен, отец, — сполним…
Шепотом передали команду. Остатки сменяемого полка двинулись в путь. Хилые малярики уходили из мертвого леса, держась с всеподавляющей солдатской силой. Ноги их подгибались от слабости, но руки крепко сжимали винтовки… Они знали, что впереди — война за свободу.
Над снегами, между деревьями, вьются струйки дыма: под снегом, в земле, в блиндажах и «лисьих норах», на глубине саженей живут питерцы-маршевики. Они жгут в своих норах костры, от которых стены окопов покрываются толстым слоем сажи…
С наступлением ночи пехота выползает из окопов. На солдатах почерневшие от копоти шинели. Ноги поверх сапог обвязаны соломой.
На позиции тихо… Во тьме белеют запорошенные снегом искалеченные деревья.
Маршевики нарушают тишину мертвого леса приглушенным кашлем и бранью. Они ждут часа, когда их, как всегда, погонят на ненавистную ночную работу — укреплять позиции.