Маршевик спокойно продолжал:
— Надо, я говорю, понять, что для одних царская Россия была хороша, а другие ее ненавидели, боролись против царского режима и шли из-за этого на каторгу. И Временное правительство от царского — недалеко ушло.
Приехавший из столицы гость истерически взвизгнул: — Это кощунство, запретите ему говорить!
Маршевик усмехнулся:
— Руки коротки! Я продолжаю. Если мы спросим мобилизованных рабочих и крестьян, желают ли они воевать еще год, два, а то и три, — они ответят: «Нет, и воевать не за что, и сил больше нет. Да и земля зовет!»
Солдаты почувствовали, что говоривший, наконец, пришел к единственно правильному выводу — ведь истинная правда, что у солдат нет больше сил воевать и воевать действительно не за что. Ведь именно поэтому в феврале они не пошли в атаку — наперекор всему начальству. Хватило смелости.
Офицеры возмущались: ведь слова этого маршевика означали измену родине и союзникам, хаос, позор! И вообще черт знает что! Они считали, что война вот-вот кончится — в лучшем случае победой, в худшем — почетным миром. На этот раз союзники обязательно помогут. Будут и торжества и парады. Издадут манифест! Будут награды и производства в следующие чины; соединение с французскими и английскими войсками, визиты. Потом мирная конференция или конгресс.
Этот, не отличающийся большой глубиной, комплекс представлений среднего офицера о конце войны обязывал по долгу совести возразить маршевику, но чутье подсказывало, что эти мысли не стоит высказывать вслух, так как они противоречат новым веяниям.
Нужно соблюдать такт и осторожность.
А между тем маршевик говорил:
— В России народ делится на классы…
Слово «класс» вызвало у солдат представление о железных дорогах: I класс — синий, там генералы ездят. Кондуктор подойдет и отдаст честь: «Виноват-с, ваше превосходительство, — а генерал помашет своим билетом и закричит: «сезонный» или «годовой»… Поди проверь, он те проверит! На шермака могут ездить… II класс — желтый и вообще господский, — барыни с детьми, разные господа в котелках. III и IV классы, понятно, для народа… И получается: народ делится на классы. Одни ездят так, другие эдак.
— Правильно, ничего не скажешь. Давай дальше!
— Класс, враждебный нам, — это помещики, купцы, промышленники-капиталисты… А наш, рабочий класс — это пролетарии и крестьянство… Кому же выгодна война? Разберем. Вот вы — нажились вы от войны?
Солдаты заулыбались:
— Ложка — вот и все наше имущество.
Маршевик подводил итоги:
— Не нажились. Коней, коров потеряли. Бабы вам об этом в письмах пишут. Что делается — всякий знает. Значит, война выгоды вам не дает. А капиталистам война на руку, они все для войны поставляют.
Логика говорившего потрясающе действовала на солдат. Разговор шел о понятных, кровных делах…
Один из офицеров попытался сбить маршевика:
— Вы не учитываете одного — когда война кончится, все устроится само собой…
— Неверно, господа офицеры, опять надо думать о существе дела. Как война кончится, кто ее кончит? Что будет, если войну кончит Временное правительство, даже если оно кончит войну с «победным концом»? Во-первых, пока мы будем ждать «победного конца» — мало кто из нас уцелеет; во-вторых, господа, сидящие в правительстве, и капиталисты без боя не отдадут народу то, что принадлежит ему по праву. Разве Временное правительство обещало нам равенство? Для того чтобы сказать: «Земля отдается крестьянам» — много времени не нужно, двух секунд хватит. А с февраля прошло сколько времени? Они не сказали и не ска-ажут этого! А какое может быть равенство для безземельного крестьянина?
Солдаты впились в лицо товарища.
— Ай да маршевик!
Опять вмешался тот же офицер:
— Все решит Учредительное собрание!
Удар был меткий. Действительно: а Учредительное собрание? Оно все сделает. Какие-то надежды, возлагавшиеся на всероссийское Учредительное собрание, поддерживаемые пропагандой Временного правительства, еще теплились в солдатских умах.
— Что же может решить Учредительное собрание, которое будут созывать господа буржуи и помещики?
Ответный удар вызвал растерянность среди офицеров и оживление солдат. Они зашумели, перебивая друг друга:
— Правильно! Они там засели и решают, как им вздумается, а мы за них — умирай!
— У них там по пять тысяч десятин, вот они и заворачивают!
— Поди они дураки? Будут землю отдавать-то?
— Нам первое дело лес и выгон взять.