ВОЗВРАЩЕНИЕ КАТОРЖАН
III
Поезд приближался к Севастополю… Он шел по самому берегу моря. Тьма нависала над безлюдными берегами… Проступали неясные очертания старых, знакомых мест. Возвращавшиеся с каторги матросы не роняли ни звука. От нахлынувших горьких воспоминаний больно щемило сердце… Давно-давно они не были здесь…
На берегу, у сетей — силуэты рыбаков… Тьма все гуще и гуще, — и возвращающиеся к морю погрузились в неистребимую печаль, неуходящую тоску прежних лет… Они переживали вновь ушедшие гробовые годы, им слышался гул тысяч матросских ног.
Ррах-ррах-ррах!
Они вздрагивали от окриков:
— Ать-ва-и-ире!
Вот и они — приморские низкие, окрашенные охрой флигеля флотского экипажа.
На взморье росли старые кривые деревья. Здесь вешали матросов в назиданье: чтобы не было повадно помышлять о том, о чем помышлять запрещает присяга, на кресте и евангелии даваемая.
Возвращавшиеся были недвижны. Их давила тяжесть воспоминаний. И нет сил, нет способов, которыми хоть одного из этих матросов можно было бы заставить забыть прожитые годы и ослабить нечеловеческую ненависть к их мучителям. И нет сил, нет слов, чтоб выразить их безмерную любовь к великому другу всех матросов — Ленину. За ним пошли они в 1905-м, за ним пойдут и в 1917-м!
Возвращавшиеся оцепенели… Они не узнавали берега… Им казалось, что это и Либава, и Кронштадт, и Севастополь, и Сахалин… Вдали, в бухте, окруженной громадой гор, вдруг загорелись огни. Прожектора метались по небу, и небо над Черным морем покрылось светящимися пятнами, как при игре полярных сполохов. Низкий рев сирен стлался над морем и отдавался в горных долинах. Бухта выбрасывала все больше и больше света. С кораблей доносились зычные, настойчивые гудки. Большой сбор!.
Черное море готовилось к встрече любимых сыновей-героев пятого и двенадцатого годов. Черное море помнило о «Потемкине» и «Очакове».
Поезд шел по самому берегу ревущей и сверкавшей огнями бухты.
Возвращавшиеся подались вперед, чтобы быть ближе к сверкавшей огнями бухте, к флоту, старую любовь к которому не истребило ничто.
Поезд остановился. Из вагона в свете боевых прожекторов эскадры вышли старые матросы. Встречавшие подхватили их на руки. Толпа обнажила головы.
Вернувшиеся задыхались от волнения… В взволнованной тишине были слышны их рыдания… При свете прожекторов все увидели их слезы… Толпа матросов внимала скупым словам благодарности.
Вернувшихся каторжан повели к старым местам их службы: в их экипажи и на их корабли.
Ранним утром они пошли к берегу, на скалы, на былые места тайных сходок. Там ждали их друзья — рыбаки, бывшие матросы. Они подсели к старым товарищам, перебрасываясь давнишними, полузабытыми словечками. Рыбаки воткнули в песок весла и набросили на них брезенты, чтобы солнце не палило дорогих гостей. Потом не спеша, торжественно разостлали на песке холст, придавив его крупной морской галькой, чтобы не сорвал ветер.
Гости молча сидели, вдыхая запах тины, соли, камыша. Все возвращало старым матросам их любовь, их силу, их веру…
Солнце палило. Севастополь был слепяще бел. На морской зыби чуть стукались бортами шлюпки.
Рыбаки вынули из плетеных кошелок скумбрию, помидоры, огурцы и хлеб.
Старший рыбак пригласил гостей. Чинно и осторожно сотрапезники резали хлеб. Оглянувшись по старой привычке, хотя в этом не было нужды, рыбак вынул из шлюпки бутыли вина.
Из первой бутыли наполнили чайные стаканы, вымытые в море, еще влажные и составленные «грудкой», в знак единения. Старый рыбак поднял стакан и дрожащим голосом запел:
Все истово, горячо подхватили…
Когда кончили петь, один из матросов сказал:
— Да будет вольный флот на Черном море!
Все повторили и выпили, блюдя обычаи и уважая друг друга.
Помалу шел тихий, морской разговор: когда где скумбрия шла, кто когда в поход к Анатолии ходил… И за разговором подымали стаканы:
— Да будет вольный флот на Черном море!
И свобода, и друзья, и запахи моря — все вернулось к старикам, и счастье тихо качало их.
Скалы закрывали север, а на западе вечное, в памяти навсегда оставшееся море, сливавшееся на горизонте с небом. Старики глядели на горизонт, на бухту, узнавали корабли в блеске дня, говорили об этих кораблях, безошибочно называя их имена, отмечая все внешние перемены, охваченные глазом на расстоянии целой мили. Все было нужно, важно… Они наслаждались теплым счастьем, упивались этим разговором, возвращавшим им жизнь.