Старичок огорченно покачал головой: «Маловато», — и тут же обрадовался, вспомнив о пропавших болтах. Аристарх Матвеевич, дыша в платочек, внимательнейше присматривался к каждому из проходивших рабочих и, наконец, подозвал к себе молодого парня, недавно поступившего на завод.
— Строгин, тебе сколько болтов дано было?
— Двести.
— Так. А почему недочет?
— Как недочет?
— Так недочет. Поди, друг ситный, да поищи, а то…
В цехе не оказалось недостающих болтов. Причины их пропажи неизвестны: болты либо попали в стружку, в обрезки, в лом, либо отнесены в другой цех. Строгин сообщает старичку:
— Нет. Не найти.
— Гм… Не найти? Сегодня у тебя не найти, завтра у другого. Глядишь, и у завода нехватка будет.
— Сделайте вычет.
— А ты меня не учи. Я — человек ученый. Зачем я тебя обижать буду? Ты мне болты верни и получку получай сполна. А не вернешь, иди на все четыре стороны, сокол… И пометку тебе сделаю: «За воровство».
— Я…
— А ты помолчи.
Строгин остается один. Вор. Вор. Вор! «А ты помолчи…» Расчет. Волчий билет, безработица.
Строгин понимает: он ни за что ни про что приговорен к голодной смерти. Строгин просит позволенья остаться в ночную смену. Он поищет, он постарается… Аристарх Матвеевич разрешает.
Утром охрана и полиция обшаривают труп. Аристарх Матвеевич привычно прощупывает подкладку пиджака, перебирает горсточку найденных в карманах вещей: шесть гривен мелочью, карандашик, немножко карманной пыли, состоящей из хлебных крошек, остатков махорки, комочков свалявшейся и истертой материи, и клочок белой бумажки, на которой наспех нацарапано несколько слов.
— Экая скотина. Нашел где повеситься.
Пальцы старикашки теребят застывшие веки, пытаясь закрыть мертвые глаза, но веки не поддаются. Старичок ищет в своей книжечке, где по алфавиту записаны все рабочие..
— Строгин — он из тихих.
— Удивили, папаша. Громкие — они не вешаются. Они сами до чужой глотки добираются. Веревку, папаша, вы оставьте. Вам достатка хватает, а мы люди бедные.
— Торговать веревочкой будете?
— Как бог даст.
По двору уже шли в цех рабочие. Старичок, городовой и охранник не успели унести покойника и быстро подались в сторону.
Увидев распростертое тело, мастеровые бросились к товарищу. Старикашка стоял, сняв шапку, иногда всхлипывал, крестился и бормотал:
— Сыночек… Прямо, как живой… У меня такой был. Тоже пропал. Владыко, один ты, боже, знаешь горе и грехи человечьи. Девушку он любил. Любовь его засушила. Это бывает. Бабы, они такие…
Старичок говорил тихо, потрясенно.
— А что при нем было?
— Шесть гривен оставил покойник.
— Капита-ал!
Рабочие вздыхали:
— Эх, дура-парень, из-за бабы.
— Куда его теперь? В участок?
— А что при нем было все-таки? Кто его нашел?
Старичок глядел на покойника, не отвечая, пока его не дернул кто-то за плечо.
— Выкладывай его имущество!
Старичок метнулся, поглядев на городового и охранника. Те посмотрели на толпу и отвели взгляд от старичка. Старичка еще раз толкнули. Сказывалось вечное недоверие, питаемое ненавистью. Покойника мало кто знал, парень он был молодой, из другого цеха, но что-то в горести надзирателя вызывало подозрения. Личность эта была рабочим хорошо известна.
Старичок полез в карман, долго ковырялся, укоризненно качал головой:
— Эх, господа, господа…
Он вынул деньги, сочувственно вздыхая о бедности людской. Один из рабочих подставил руки, и медяки тяжело падали под общий счет: «Пять, восемь, двенадцать, двадцать…»
Старичок покопался еще и сказал, не вынимая руку из кармана:
— Все.
Товарищи в упор глядели на надзирателя. Один встряхнул его:
— Не верти вола! Отвечай, чего зажимаешь?
Старик удивленно расширил глазки и переспросил: — Что зажимаю?