Спрашивавший вытащил руку Аристарха Матвеевича из кармана и стиснул ее до боли. Старикашка пискнул и выронил бумажку. Казалось, что белый листок на прокопченном полу — как крик — взывал о мщении.
Бумажку подняли, расправили и прочли:
— «Старик меня обвиняет в воровстве. Я невинен, но доказать не могу. Разве голосу рабочего верят? Решаю обратить внимание на положение рабочего и кончаю себя. Прощайте».
— Товарищи, снимите шапки!
Молчанке наступило… Тишина…
Самоубийцу подняли и понесли…
Растерявшиеся охранники испуганно, снимая шапки, давали мастеровым дорогу… Пусть уносят подальше от завода…
Покойник лежал на двух составленных, столах, ногами к двери. Голова была чуть откинута назад. Руки беспомощно свисали, усталые от работы руки с натертыми мозолями, с резко обозначившимися царапинами от металла. Люди вглядывались в мертвое лицо, в открытые глаза, которые, казалось, приказывали помнить просьбу — обратить внимание на положение рабочего. Посовещавшись, товарищи пошли обратно на завод. В комнате остались женщины: хозяйка, соседки.
На шее покойника темнел след от веревки. Женщины прикрыли его. Они твердо блюли похоронный ритуал: отыскали вещи покойника, вынули белье, почистили и отряхнули его праздничный пиджак, обмыли и одели покойника.
Женщины, наконец, распахнули дверь. Окно было завешено одеялом, и в комнате поэтому было полутемно. Покойник был прибран. От нескольких зажженных свечей шел восковой теплый дух… В ногах стояла одна из женщин в черном платке и монотонно читала псалтырь…
Комната наполнялась людьми… Кто-то подходил и целовал покойника, кто-то тайком отрывал кусочки его пиджака — на счастье. Перекрестясь, вошел и замер в стойке околодочный надзиратель, придав себе осуждающий, но в то же время скорбный вид.
Огоньки тонких свечек дрожали, воск стекал… Чтица, застыв, бормотала какие-то молитвы. Подходили с ночной смены рабочие — весть о самоубийстве облетела весь завод.
Присутствие покойника, полутьма, шепот, свечи, молитвы, с детства устрашавшие «законы» и незнание того, что именно следовало бы делать, — держали людей в оцепенении.
В комнату вошел человек и громко спросил:
— Товарищи, что же это?
Он сорвал с окна одеяло, и в комнату ворвался солнечный свет. Стало сразу спокойнее, проще… Человек вынул из рук мертвеца вложенный женщинами образок и задул свечу.
— Гаси остальные, товарищи. Покойник не об этом нас просил.
Свечки погасили. Женщины стояли, пораженные ужасом. Околодочный, поддерживая шашку, шагнул вперед:
— Незаконно самоуправствуете и кто вы такой?
— Действую я именно законно, извольте заметить. По законам империи (товарищ произнес это слово медленно, веско), самоубийцы лишаются церковного погребенья и отлучаются от церкви. Знать бы надо.
Околодочный шагнул назад, но продолжал соображать — кто же именно этот человек.
— Но, виноват, все-таки кто, пожалуйста, вы будете?
Товарищ ответил четко:
— Член Государственной думы. От рабочих. Мартынов — моя фамилия.
— Виноват.
Околодочный соображал, как ему надлежит поступить, и припоминал инструкции, вменявшиеся в подобных случаях. Вмешательство непредвиденного обстоятельства, а именно — законоположение об отлучении от церкви самоубийц, вносило неясность в вышеупомянутые инструкции, и посему околодочный побежал докладывать о происходящем по начальству.
К шести часам, после работы, пришли заводские.
— Наши в «Правду» объявление дали.
— Гроб покупают.
— О покойнике есть кому позаботиться.
К дому подходил народ и с других заводов и фабрик. Некоторые несли железные крашеные венки с белыми и красными лентами.
Женщины собирались на лестнице, выбегали на улицу. Предчувствуя, что придут «усмирять», они загоняли детей в квартиры и снова, сгорая от страха и любопытства, бежали во двор.
Околодочный скоро вернулся с нарядом городовых. Он задерживал в подворотне рабочих, отбирал венки, читал написанные черной краской на лентах слова: «Ты жертвою пал в борьбе роковой». «Спи, товарищ, месть за тебя будет», «Вечная память страдальцу». Околодочный, оторвав первые две ленты, аккуратно сложил их и спрятал в боковой карман, оставил третью, отрезав ножом — «страдальцу»…
— Виноват, служба. А теперь пожалуйте, но без лишнего шума…
Комната, где лежал покойник, уже не вмещала пришедших. Двор, подворотня, улица заполнились людьми.
На лестнице рыдала женщина. В толпе спрашивали: «Жена?» — и старались рассмотреть. Потом узнали, что не жена, а так — от чувства плачет резинщица с «Треугольника». От нее пахло бензином и резиной — неистребимым запахом производства… Она иногда шептала: «За семьдесят пять копеек жизнь травишь». (Работницы «Треугольника» получали за десять — двенадцать часов самоотравления — семьдесят пять копеек.)