Все сковывало и устрашало. Комната, где стояли рабочие, ожидая платы, в каждой мелочи своей была чужой и угрожающей. Запах, окраска, назначение вещей — все было враждебным. Перила не пускали и ограждали. Двери не пускали и ограждали. Надписи останавливали. Стрелки и указательные знаки на стенах — черные указующие персты — повелевали. Строгие, чужие люди, казалось, никого не замечали.
Василий вновь и вновь вспоминал прочитанное им на листке, подброшенном в цех: «Существует такое слово: «благородство». Его захватили себе дворяне. На их языке это значит — «хорошо рожденный», хотя, как известно, все рождаются одним и тем же путем…» Вот они сидят… Вот они «благородные» сидят…
«Благо. Что есть благо? Всякое благо рождается трудом людей. Значит действительно благородными являются люди труда, производящие блага жизни».
Прочитанное врезалось в память, в мозг, в душу. Значит, что-то на этом свете не так… Но все трудные, горькие мысли Василия выразились лишь тремя словами:
— Обсчитывают! Что ж это?
Околодочный, как бы сочувствуя, посоветовал:
— Если против закона поступлено, ищите. Закон — это, господа, первое, первое…
Выдачу денег прервали.
Особо доверенные служащие оформляли (для отправки на дом в конвертах) жалованье членам правления, высшему техническому персоналу и взятки лицам, готовым защищать интересы предприятия при малейшей в том надобности. В ведомостях по графам заносилось: «квартирные», «разъездные», «консультация», «стипендия» — каковые термины облагораживали отсылаемые взятки.
Во дворе столпились не получившие денег рабочие. Их сдерживали городовые, не пускали в контору. В толпе стояла женщина с измученным серым лицом… Она, не мигая, смотрела на городовых, потом рванулась вперед.
— Пропустите, дяденьки! Дети у меня голодные… Ждут…
Городовой грубо оттолкнул ее. Женщина сделала какое-то безнадежно-печальное движение рукой и вдруг, неожиданно для самой себя, плюнула в лицо городовому…
Городовой схватил ее за жидкий пучок волос, собранный несколькими шпильками на затылке… Голова женщины дернулась назад, глаза закатились. Городовой поволок женщину к выходу. Отскочили пуговицы кофточки… Грязный шнурок, на котором висел нательный крестики крошечный медный образок с богородицей, вывалился наружу. Женщина рыдала…
Наступила злая тишина, и в тишине раздался хорошо знакомый, властный голос Мартынова:
— Товарищи! Вот до— чего людей доводят!
У многих отлегло— от сердца — партийного освободили! Говорившего не видели, — плотной стеной, своими телами мастеровые закрыли его от глаз городовых.
Голос товарища гремел:
— Машину и ту больше нас щадят. Испортится — хозяину убытки, хлопоты. А мы, люди, гораздо— дешевле стоим — работаем по сорок пять, а то и по пятьдесят дней в месяц, если сосчитать сверхурочные. Машине в топку нужное подбросят, а нам бросают, что господам негоже, — падалину. Ешь, чтобы не помереть, а не хочешь — не ешь, работай голодный, а не поработаешь — совсем помирай… Других вот липовой прибавкой покупают… А вы, токари, меньшевикам не доверяйте. Сумели они к вам в цеха пробраться, мозги вам мутят… Товарищи, пользуюсь случаем и напоминаю вам: сейчас мы, как вы знаете, накануне выборов в четвертую Думу. Заявим свой голос! Выбирайте верных членов РСДРП (большевиков). Они единственные будут защищать ваши нужды, а меньшевики нам в Думе не нужны…
Городовые и курьеры расталкивали рабочих, стараясь обнаружить говорившего. Но это им не удалось… Товарищ исчез…
В особом помещении старичок Аристарх Матвеевич и два околодочных допрашивали женщину:
— Волосенки повыдерем — кто научил?
Мысли о том, что женщина могла сама на это решиться, они не допускали. Они задрали ей юбку и щупали, нет ли где листовок — в чулках или в белье. Худые дрожащие колени подгибались… Мужские стертые сапоги сползали с ног.
— Прикончить с вами пора… Кто научил?
Женщину таскали за волосы по— деревянному полу и спрашивали:
— Кто, кто, кто?..
Женщина была в полубеспамятстве. Она вскрикнула только один раз, когда в тело впилась большая заноза.