На этот раз слушали «Дворянское гнездо» Ивана Сергеевича Тургенева. Читал, как всегда, гувернер… У него был приятный, богатый оттенками, выразительный голос. Дед слушал, и нервы его слабели от неотразимого натиска проникновенных слов писателя. Дед сидел как живое воплощение мудрости, и присутствующие, глядя на него, затихали, чувствуя, как их обступает со всех сторон тепло родного гнезда, как каждый взгляд деда говорит о том, что он, дед, все понимает, изведав все, что предстоит еще узнать его потомству.
История Лизы и Лаврецкого волновала вновь и вновь… У деда медленно катились слезы. Когда чтение кончилось, все молчали, боясь лишним словом спугнуть тишину.
Дед откинулся на спинку кресла, удивленно повел глазами и спросил:
— Хотел бы я знать, а где же молодежь?
Все переглянулись, и кто-то, наконец, решился ответить:
— Они ушли в деревню, кажется просвещать…
Дед подался вперед. Лицо его медленно багровело.
Забыв все внушаемые им же приличия, он заорал:
— Вернуть!..
Все ужаснулись. Дед в ярости стучал палкой об пол. — Мерзавцы! К мужикам!.. Вернуть немедленно!
Беглецы, покинув усадьбу, шли на восток. Все было ново… Впереди шел «необыкновенный» поэт и взволнованно читал балладу о всепобеждающем духе. Он шел и шел вперед с неутомимостью и страстью, увлекая остальных за собой.
Раскалившиеся за день верстовые столбы отдавали тепло… Азиатская горячая пыль проникала всюду и убивала жизнь. Местами жгучие ветры выдули целые полосы посевов. На горизонте, во мгле, сверкали зарницы. Молодежь делала неожиданные для них открытия:
— У нас не так душно…
— Это потому, что у нас лес и сад.
— И пруд, и плотина…
Впереди тяжко взмолился чей-то человеческий голос. По дороге кто-то двигался. Это были переселенцы… Во тьме были едва различимы их рубища и наваленные на подводы убогие пожитки… В ночном зное шли крестьяне в Сибирь.
Девушка спросила:
— Что это? — И, удивленная, остановилась, ожидая ответа.
Поэт вздохнул:
— Погоня за счастьем…
Они заснули в поле под звездным небом, окруженные мертвыми колосьями..
Утром, с первыми лучами солнца, тронулись дальше, — Деревня!
Крик прозвучал, как «земля!»
Вот она — старая русская деревня: чересполосица, знойное небо и высоко в нем ястреба. Тучи оводов, высохший прудик… Ветер крутит по дороге солому; мертвы крылья мельниц; покосились плетни у околицы; бегают тощие псы; зреет рябина; по обочинам дороги посеревшая крапива, лопухи, грядки пожелтевших огурцов. В затхлых пустых амбарах — сбруя, ржавое железо. Неоконченные срубы, капли смолы на бревнах, брошенные стружки и надо всем — кривые купола сельской церкви.
Барчуки встревожились, вступив в деревню… Шли, не веря ее тишине. Им казалось, что они лишились слуха… Девушки остановились и попятились в испуге, когда из-за угла показались двое мужиков, тянувших телегу. Мужики надрывались, навалившись на лямки.
— Где ваша лошадь?
Мужик поднял голову и прохрипел:
— Ско-тина… пала…
Они пошли дальше. У церкви встретили священника, который пригласил их в свой дом. По пути он соображал, кто бы это мог быть, как с ними беседовать и как их принять: если господа — дело одно, если городские, из общественных — дело другое, тогда надо предупредить старосту.
К молодым людям в доме священника постепенно возвращалось привычное равновесие… Занавески, крашеный пол, половички, просфоры на окне, журнал «Нива», этажерка с фарфоровыми безделушками, часы с двумя гирьками — все действовало успокаивающе.
— Зачем в наши края? — обратился священник к гостям.
Он внимательно слушал сбивчивую речь поэта о жажде подвига, о красоте, о стихах, но не мог уяснить себе причину появления барчуков.
Вдруг без стука отворилась дверь, и на пороге показался тощий крестьянин. Священник, как бы прося извинения, пояснил гостям:
— Должно быть, он пришел за причастием для отходящего, но бывает, что и меня обманут. Мужику лишь бы глотнуть… Господи, и на этом ловчат!.. Чего тебе?
— Благословите, батюшка, коня резать.
— Христос с тобой, не татарин ведь… Иди, иди…
В деревнях Поволжья иссякали запасы. Валился захиревший скот. Мужики начинали разбирать соломенные крыши изб на корм скотине. На тройках и на двуконных тарантасах, взметая пыль, проносились господа из земств. Мужики снимали шапки, а господа, почти не отличавшие рожь от пшеницы, говорили мужикам: