Старик несколько раз перекрестился. Один из мужиков, стриженый, средних лет, подошел к земскому и со злобой швырнул на стол кусок сухой глины. Земский испытующе посмотрел на мужика. Старик объяснил:
— Глина… С белой глиной на деревне хлеб пекут… Хлеб этот народ ест… Где же нам помощь?
Земский оборвал его:
— Отнюдь не должно поддерживать у кого-то родившуюся мысль об обязанности властей приходить вам на помощь и о даровом характере этой помощи… Достаточно, если вам будет предоставлена возможность работы на некоторых участках.
— Ваше высокоблагородье, помилуйте, скотина падает! У самих мочи нет…
У мужиков темнело в глазах, иные плохо соображали, иные впадали в дремоту. Как тоненькие вибрирующие ниточки, слабо бились пульсы под высохшей кожей… У одного старика вместо лица была какая-то отекшая маска, и земский, заметив это, невольно вздрогнул.
Мужики ждали.
Земский велел переписать особо нуждающихся, кроме тех, которым уже несомненно грозит смерть. (К чему лишние издержки?) На перепись должны были выйти те, кто покрепче, посытнее и из грамотных.
Земский собрался уходить и, прощаясь, приказал старосте:
— Действуй, братец! Завтра, так и быть, пособие привезут.
Староста, услышав добрую весть, помчался к священнику. Сняв шапку, деловито и ясно он рассказал ему все подробности беседы. Молодые господа, уже обжившиеся в уютной комнатке священника, воспламенились, услышав о переписи.
— Мы поможем!
Но староста решил, что легкомысленные барчуки во время переписи будут лишь помехой, и с настойчивой мягкостью отклонил всякое их участие:
— У крестьян разные болезни, это опасно, не пущу я вас, господа. И рад бы, дело-то хорошее, а не пущу. Сами управимся.
Люди тревожились, ждали пособия. Всю ночь до зари староста переписывал крестьян. Наутро под охраной стражников прибыло несколько подвод муки, крупы и картошки.
Не включенные в перепись больные крестьяне тащились к казенному складу просить хоть, пястку муки, хоть на язык. Они ползали на коленях перед урядником, ловя его руки. Он стоял среди стражников, властный отменить любое постановление крестьянского «мира», властный любого подвергнуть наказанию.
Голодные молили стражников: «Брат-тцы-ы… бра-атцы-ы…» Просьбы не действовали. Тогда крестьяне из последних сил подползли вплотную к складу… Урядник честью просил отойти и пошевелил ножнами шпаги. Люди ничего не хотели знать: они чуяли запах муки, видели ее следы на пороге, теряли рассудок… Стражники переглянулись… Урядник крикнул:
— Постреляю, наз-зад!
Но ничто не могло— остановить изголодавшихся людей. Урядник выстрелил. Один из крестьян упал, вытекло ничтожное количество крови — он был предельно истощен. Самый старый поднялся и, пошатываясь, подошел к стражникам:
— Убейте и меня, Христа ради, все одно помирать…
Поэту и его— спутникам надоело бездействие. Они пошли наугад по деревне. Услышав шум и выстрелы, побежали к складу и сразу увидели, поняли все… Они были подавлены. Все иллюзии окончательно рухнули, прогулка не удалась. Урядник, увидя господских, незаметно убрал стражников…
Все на деревне, не отрываясь, смотрели, как задымила печь у старосты: у него варили общественный суп.
У церкви, на площади, поставили столы, покрытые холстами. Староста вызывал по списку. Каждый был обязан принести с собой ложку. Крестьяне стояли тощие, воспаленные, не сводя голодных глаз от столов. Вызванные подходили к столам, крестясь, подносили миски ко рту, убирая ложки, чтобы не пролить ни капли.
Они глотали суп, закрыв глаза, и прятали хлеб для родных…
Пришедшие из усадьбы молодые люди стояли поодаль. Девушка спросила поэта:
— Что же нам делать? До концерта ли тут?
К ним подошел крупный, средних лет мужчина — отставной солдат. Лицо у нет было темное, как земля. Он зашептал:
— Барин, барышня, я грамотный… Позвольте рассказать вам, как мы живем. У меня отец и жена умерли, шесть малолетков. Жить надо, а усадьба в три десятины и полевой земли четверть десятины. За пастьбу коровы платить двенадцать рублей, а за десятину под хлеб отработай помещику три, да с возкой, да на своих харчах… И все мои две руки… Ну, что ж тут поделаешь, господи? В петлю… А я служил, на Дальнем был… Обращался к земскому, всюду, а к старому барину — и обращаться нечего: трет и гнет он нашего брата-крестьянина…
Девушка из усадьбы покраснела от досады, когда поняла, что «старый барин» — это ее добрейший дед, и, прервав разговор, отошла от мужика.